Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 118 – Елена Ядренцева

— Извини, – сказал Гюрза зачем-то, – и спасибо.

На Карину он не смотрел. Да они все сейчас друг на друга не смотрели, как будто были отгорожены от ярмарки голосом этого светлого и его сиянием. Даже выкриков про товары больше слышно не было.

Почему-то запахло жжёным сахаром.

— О, – сказал светлый, – вот уж кого не ждал я видеть ныне. Скажи, что ты здесь делаешь, наследник тёмных земель?

Гюрза вздохнул и поклонился:

— Я спасаю принцессу, о владыка леса будущего и бывшего. Можешь ли нам помочь?

— Нужна ли помощь той, что ныне с отцом?

— Ты думаешь, по доброй воле я сюда явился бы?

Владыка леса, он же Чучундра́, вздохнул.

— Я могу вас к ней провести, – сказал, – ты сам решишь, семя зла.

А Саша у него семя добра, что ли.

* * *

Конечно же, с лужайки были выходы. Мимо фонтана, мимо вереницы шатров, по аллее, по тропинке… Дворцовые задворки. Трава из стриженой становится высокой. Не слышно шагов. А потом они все упёрлись в забор.

— Ну же, – сказал король леса, – я пойду последним. Отчего вы медлите?

Такие добротные, длинные посеребрённые прутья. Частые – не пролезть. Забор высокий. Карина и Гюрза переглянулись.

— Мы не можем, – сказал Гюрза. Его всё ещё трясло, хотя жара тут стояла не хуже, чем в саду у Ференца. – Мы, извини, не можем пройти сквозь.

— А, всего-то, – сказал владыка леса, – ведь не решимость же рассеялась в ваших сердцах?

— Мы ей преисполнены, – сказал Гюрза, – как никогда.

Владыка леса повёл рукой – и с земли поднялись вьюнки. Обвили один прут. Второй. Ещё, ещё… Владыка леса сцепил пальцы, сжал до красноты – и вьюнки, сами выдираясь из земли, погнули, потянули прутья вниз.

Инжир, которого никто не звал, но который шёл за ними, присвистнул. Владыка леса кивнул на проход:

— Идите же.

Вернее было бы сказать «протискивайтесь». Гюрза вдохнул глубоко-глубоко:

— Нам разве нужно в Сады Исцеления?

— О, так короче.

— Неправда. Не смотри, – Гюрза осторожно вылез по ту сторону, – не смотри никуда, ни на цветы, ни в лица, смотри на траву или в спину мне, или вот Шелесту в спину.

— Знаешь ли? – сказал король леса задумчиво, пропуская их с Инжиром в сад и вьюнками выпрямляя прутья заново. Он, наверное, и косичку из забора мог сплести. Вьюнки опали на землю. Вздохом высохли. Развеялись. – Знаешь ли? Шелест – то имя для дружеских уст. Не разрешал тебе его произносить.

— Прости, – сказал Гюрза, – прости, король.

— Я не отброшу тень беды на твои дни.

Подумаешь, какой важный, не отбросит он! Не хочешь Шелестом – так и будешь Чучундро́й.

— Олеандр, – сказал Чучундрá так мягко, как будто был ветерком, который собирался разрастись в песчаный вихрь, – вот ныне моё имя.

Это что он, ей? Гюрза молчал, поэтому пришлось ответить:

— Очень приятно, а моё имя – Карина. А не дитя.

— Ты странное дитя.

Розы и розы, розы и дорожки. Листья клубники. Пышные грядки, ровные проходы. Сады и сады. И чего Гюрза так нервничал?

— А где, – спросил Гюрза вполголоса, – обитатели?

— Там же, где все, – сказал Инжир, – смотрят на ярмарку. Может, поют про солнечные дни. Ну а может, сидят по комнатушкам или в общем зале и повторяют, как же важно быть хорошими. Тебе-то лучше знать?

Гюрза застыл как вкопанный. Он говорил, что рос в ужасном месте, но где здесь ужас? Грядки, белые домики. Заборчики по пояс высотой. Скамейки с подлокотниками.