Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 124 – Елена Ядренцева

— Прости, – сказал Гюрза, – никто не будет от радости смотреть на чёрную воду. Тебе здесь правда плохо. Ты потом меня поймёшь.

Гюрза потянул из кармана ленту, и Саша закричала. Не завизжала на всю комнату, как стоило бы, а именно закричала:

— Нет, не смей, не смей!

Может, она забыла, как пугаться, и как пинаться, и как выдираться, и вообще как драться. Потому что просто вскочила и попыталась выдернуть руку. Не ударила даже.

— Карина, – сказал Гюрза, – держись за меня быстрее.

Алисина лента-кружево дымила. Может быть, если бы Ференц так за неё не тянул, когда они отбывали, было бы по-другому, но сейчас Карина закашлялась. Саша в дыму, Гюрза в дыму, Инжир в дыму машет рукой. Как там положено говорить? «Дым, дым, я не кошка…»

— Лента, пожалуйста, неси нас в замок моего отца, да, всех троих, прямо сейчас, пожалуйста!

Обгоревшая лента дёрнулась и вздыбилась, и пол вздыбился тоже, и чаша с чёрной водой опрокинулась. Только что они были почти у стены – и вот уже все трое очутились у выхода, на другом конце зала-пещеры, и Саша всё-таки шлёпнула Гюрзу по руке, быстро, как будто не хотела прикасаться, будто муху убивала, и Гюрза зашипел сквозь зубы, и Инжир рассмеялся где-то там – он шёл к ним через зал и через дым, и вдруг совсем рядом раздалось:

— Какие гости. Я и надеяться не мог.

Людвиг – теперь-то она знала, как его зовут, – входил в зал медленно и держал в руках поднос. Серебряный поднос с чашкой бульона и вазочкой поджаристых сухариков. Дым от ленточки медленно рассеивался. Рот Карины наполнился слюной – она теперь то и дело проверяла, нет ли под языком какого заклинания, хотя Гюрза и говорил, что смысла никакого.

— О, – сказал Людвиг очень ласково, – ты всё-таки решился? Как чудесно. А я думал, ты скорей пошёл в отца – он-то ведь только и умеет, что сбегать с добычей.

Это было, как будто в детстве летом ты разбил коленку, а тебя подняли с асфальта на руках, поцеловали в лоб и кружевным платком обтёрли грязь. Так хорошо, что стыдно.

— Неправда, – сказал Гюрза, и его хриплый голос был – как если б в этот кружевной платок взяли и высморкались.

Карина повторила просто так, наудачу, потому что совсем недавно это было важно:

— Лента, а лента, унеси нас всех домой.

— О? Не получится, красавица, дом-то у вас разный.

И впрямь она ошиблась с этой ленточкой. Людвиг вздохнул и поставил поднос на воздух. Карина уже слышала грохот и звон, видела черепки и помутневший от пыли бульон на каменном полу – но нет, поднос завис мягко, будто бы воздух был пуховым одеялом. Да всё вокруг было пуховым.

— Бедная, – сказал Людвиг, – как они уже тебя…

— Исказили, – спросил Гюрза, – да? У вас, у светлых, всё ведь искажение, что вам не нравится.

Да почему же он такой нелепый? Такой мелкий в сравнении с Людвигом, такой ненужный! А у Людвига волосы как завеса, а за завесой водопад, и горные вершины, и воздух как будто стеклянный от прозрачности, и птицы…

— Не смотри, дорогая, – сказал Людвиг кому-то, кого Карина разглядеть уже не могла, – отвернись. Иди сюда, дитя, я утолю твои тревоги.

Карина шагнула вперёд, и Людвиг встал перед ней на одно колено. Медленно потянулся поцеловать в лоб. Наверное, губы у него будут холодные.

А потом с неба пролился жирный бульон.

То есть не с неба. Она же не стояла ни в каких хрустальных горах. Мало того что жирный бульон, так ещё и горячий. Ауч! Людвиг тоже скривился и аккуратно вычесал из волос кружок морковки.