Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 141 – Елена Ядренцева

Ох эти шутки у него!.. Или не шутки?

А в обеденном зале никого и не было – только роза на постаменте, и скрипка, и флейта у её ног. В смысле «у её ног»? Роза неживая. Совсем уже голова кругом идёт.

— Как нам… – Гюрза приложил ладонь к стеклянному колпаку, которым роза была укрыта, – как нам освободить тебя? О, знаешь, он холодный.

— Скажи, что я лучше всех на свете, – голос был знакомый, но не Сашин. На лепестках розы блестел иней. Гюрза нахмурился. – Скажи, что я прекраснее всех. И недоступнее.

— Ты всех прекраснее, – сказал Гюрза. Ничего не произошло.

Тёмный – дело-то к вечеру, – тихий, пустой зал. Кажется, скатерти на столах колышутся сами по себе. И лепестки у розы колыхались.

— Согрейте меня. – Да где она слышала этот тон? – Поцелуйтесь поскорее.

— Это не Сашино, – сказал Гюрза, – мы не обязаны.

— Ты тоже голос узнаёшь?

— И да и нет. Не могу понять, где слышал. Мы не обязаны освобождать чью попало душу, или улыбку, или что там ещё спрятано.

— Да ладно тебе, – голова всё ещё кружилась, и шею саднило, и горло тоже, и, наверное, поэтому она всё-таки коснулась его губ своими – на пробу, очень коротко, даже не успела разобрать, какие там у него – шершавые ли, нежные ли. Разве что очень горячие.

— Ты что? – он отшатнулся. – Ты же знаешь, что мы не сможем вместе быть, да?

Колпак на розе ссыпался стеклянным крошевом. Теперь она лежала среди инея и стекла, красное на блестящем, красное на белом. И ничего не…

— Эту розу, – сказали за их спинами таким ледяным, спокойным голосом, что иней словно бы расцвёл и у Карины в глотке, – мне подарила королева, когда только ею стала. Там была часть её любви ко мне. Что же вы сделали?

Роза скукожилась и покоричневела. Ничего красного больше. Никакого голоса.

— Подумать только, – сказал Людвиг, пока они с Гюрзой так и стояли среди осколков, – подумать только, сколько я её хранил.

— Это я сделал, – сказал Гюрза и заслонил её собой. Вот дурачина-то!

— Нет же, мы вместе, – она пихнула Гюрзу локтем, но он не шелохнулся.

— Она не знает обычаев, – продолжил Гюрза негромко, но твёрдо, – это я её не остановил. Прости, король. Твоего гнева заслуживаю только я один.

— Моего… как ты сказал?

Людвиг встал на колени, пропустил осколки сквозь пальцы. Осколки – и сухие лепестки.

— Эй, – ему-то, кажется, было всё равно, и всё-таки Карина не могла не сказать, – эй, вы порежетесь.

— Да что ты говоришь?

Он вскинул голову – белые волосы, сияющий венец. Глаза блестят. Пальцы у него теперь были все в стеклянной крошке – как в сахаре или пудре иногда, когда измажешься. И точно так же, как если бы это и впрямь был сахар, Людвиг облизнул их.

— Да ну что вы делаете!

Она упала перед ним на колени, всё в то же стекло. Ай, неважно, неважно, всё потом… Это почти как в гравий навернуться со взрослого огромного велосипеда. Он тогда ещё сверху придавил. Да ну! А Людвиг сказал:

— Ты думаешь мне этим повредить? Прискорбно, прискорбно.

Да с кем он говорит? Голос – как когда ночью пришёл. Он высунул язык – снова вдруг тонкий, красный – и облизал пальцы уже тщательно, до крошки. Язык не кровоточил. Осколки в него всасывались, как в кисель, как в тесто. Красное, красное тесто. Бывает красное тесто?

— Кто ты? – спросил Гюрза за её спиной. – Кто ты и по какому праву занимаешь тело короля?