Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 79 – Елена Ядренцева

— Безопасней для кого?

Вообще-то Саша очень давно хотела в чём-нибудь поклясться – просто чтоб попробовать. Когда-то, конечно, она клялась дочке кухарки, что наградит, если та разрешит ей, Саше, спрятаться на ночь в кладовой, или ещё одной там дочке фрейлины – что никогда не выдаст её секрет, но весь секрет тогда оказался жёлтой неувядающей розой.

— Для всех, – Гюрза смотрел в сторону. – Для всех так будет лучше: для меня, для отца, для твоей матери, наверное.

— Да что вам всем до моей матери?

Ноги болели. Потому что её туфли были рассчитаны на прогулки по усыпанным гравием дорожкам, на торопливый спуск по белым лестницам, на тихий одинокий вальс на ковре, а никак не на скользкую лесную тропу, где если грязи нет, то корни сразу тут как тут. Гюрза спросил:

— Какого размера у тебя ступня? Просить наступить в грязь и оставить след бесполезно, я так понимаю? Голой ногой только.

Саша мотнула головой. Не может она его помнить. Или может?

— Ладно, – сказал Гюрза, – постой секунду.

Он всё держал её под руку, поэтому, когда остановился, Саша остановилась тоже. Остановился и накрепко зажмурился.

— Я взяла украшения, но немножко, – сказала мама впереди, то есть какая-то одна сосна-изгой передала Саше. – Можем продать, если ты…

Как странно – мех. Мех под ногами, мягкий-мягкий. На ногах теперь ботинки. Блестели. Новые. А туфли валялись в грязи. Туда им и дорога.

— Вот, – объявил Гюрза. – Будет, наверное, жарко, но не сразу. Не знал, как сделать, чтоб они тебе не тёрли. Не сотворял никогда прямо на ком-то.

Саша уже открыла рот сказать спасибо, но спереди позвали:

— Гюрза, ты что там застрял?

— Ничего, отец!

— Не обижаешь девочку?

— Ещё чего!

Отцу-то Гюрза прокричал ответ, а Саше сказал:

— Извини, я только чтобы он отстал. Пойдём. Помнишь, когда тебе было шесть лет, ты вдруг решила утопиться в этом вашем озерце?

Это было не озерцо, а пруд, и он был большой, и ничего Саша не решала – просто соскользнула. И лет ей было пять, а не шесть, и вообще-то она тогда гуляла по саду с отцом, и он не виноват, что отвлёкся и что какому-то самонадеянному воспитаннику взбрело в голову за это время выбраться за ограду Садов Исцеления и высушить весь пруд разом. Вовсе она не тонула, а если вдруг даже да, отец прекрасно бы успел заметить.

— Я не просила меня спасать тогда, – сказала Саша.

— Угу, – сказал Гюрза. – Ты шла на дно, только собачка там по берегу металась.

О да, в те годы Саша ещё не умела отбиваться от собачек – очень маленьких, очень пушистых, очень белых. Они всё время куда-нибудь пропадали – падали в люки и подвалы, рыли подкопы в Сады Исцеления, куда сама Саша войти не могла при всём желании, вбегали в отцовскую спальню и не возвращались. В конце концов Саша даже перестала давать им имена, окликала как придётся, всё равно они или ничего не слышали, или бежали попросту на голос, – а потом мама что-то сказала отцу, и собачки прекратились.

Какая-то, может, и бегала тогда на берегу, и лаяла даже – единственный звук за водяной стеной. Юбки, розовые и жёлтые, поплыли вверх, потянулись, подрагивая, как огромные лепестки цветов, а Саша мимо них поплыла вниз. Как-то не получалось лечь в приличествующую позу, да даже закричать не выходило. Вода была холодная и слишком тёмная для пруда, который обложили белыми камнями и ракушками. На берегу ждали папа, и черешня, и, может, мяч ещё – не золотой, чтобы не покушались лягушата, а серебряный.