Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 80 – Елена Ядренцева

А потом Саша шлёпнулась на дно в облаке пара и ничего не видела. Вода исчезла. Папа закричал…

— Что мой отец тогда тебе сказал? – спросила Саша в настоящем, потому что и правда не была уверена. – Я думала, он позовёт тебя с нами есть черешню, но он, кажется…

— Нет, – сказал Гюрза. – Он объявил, что через ограды лазают ну очень, очень невоспитанные молодые люди. И что я не имел права сушить пруд, не зная, как наполнить его вновь. Что это было безответственно с моей стороны. Что он, так и быть, закроет глаза на то, что я покинул сад, ведь побуждения у меня были благородные, но вот на пруд…

— И что? – спросила Саша. – Что он с тобой сделал?

Сама она в это время, наверное, пыталась взобраться по ступенькам – были там такие, ведущие к воде и в воду, как-то ещё это называлось в духе времени – Русалочьи мостки? Русалочий спуск? – и мокрые юбки ужас как мешали, стали горячими, но полностью не высохли. Это потом Саша поняла, что эти рукава и юбки со складками её спасли от ожогов – когда столько воды разом обращается в пар, немудрено обжечься! – а тогда злилась, что никто не подаст руку, и волосы свисают, и собачка скулит.

— Нет, ничего не сделал он со мной, – сказал Гюрза. – Просто и не поблагодарил.

— Ты врёшь.

— Ты что, меня обвиняешь?

— Ты врёшь, ты врёшь! Это хуже, чем когда пахнет чесноком.

— Что?..

Саше на миг показалось: у неё и сейчас мокрые волосы и платье липнет к ногам; Гюрза смотрел – как будто с неё водоросли свисали или будто по ней ползла улитка.

— Я чувствую прямую ложь почти любую, – сказала Саша, уставившись в переплетение корней. – По крайней мере, вот такую быстро сделанную.

— А, – сказал Гюрза. – Плохо. Ладно, верно, я соврал. Чеснок исчез?

Саша не ответила.

Ладно, отец задумался, она бы и сама легко могла пропустить чьё-нибудь там падение в пруд. Может, он тогда думал о границах. Может, отец Гюрзы как раз к ним приближался. Но почему было потом не вознаградить того, кто её спас? Разрешить сидеть в собственном присутствии или что-то в этом роде. Пожаловать право расчёсывать волосы. Предложить выбрать что-то из сокровищницы, предварительно спрятав самое красивое.

— Прости, – сказал Гюрза, как будто что-нибудь почувствовал, а может, так и было. – Не хотел говорить плохого про твою родню. Подумал, это может стать мостом. В смысле, история о твоём спасении, не о том, что дальше.

Отец и мама – это не родня, это часть мира – как снег или дождь. Что-то, что есть всегда. Гюрза так сказал, будто у него самого была целая толпа если не родственников, то тех, кто его любит. Родня. Квашня. Дурак.

Точка перехода оказалась похожа на лужицу из жидкого огня. Гюрза встал на колени рядышком, прошептал что-то – и пламя взметнулось вверх. Ференц спросил:

— Есть здесь кто-то, кто первый раз пойдёт?

Мама молчала, хотя на Сашиной-то памяти она всегда передвигалась либо пешком, либо в карете, либо в паланкине – даже до лошадей нечасто снисходила. И тут выясняется, что она становилась в эти лужи?

— Саша моя, – сказала мама наконец, потому что сама Саша молчала тоже. – Саша вон первый раз пойдёт. Ты что таишься, дитя?

Я не дитя. Если меня можно вот так вытаскивать из родного замка, я уже не дитя. Я хочу к папе.

— Не бойся, – сказал Ференц, как будто она не была унижена и так, – подойди. Пускай он с тобой познакомится.