Книга Позывной: "Дагдар". Часть 2, страница 2 – Артём Март

Лежащий открыл глаза. Медленно. Очень медленно.

Не так, как это делают раненые, которых только что растормошили. Не с мутной тяжестью. Он открыл их как человек, который не спал, а просто лежал с закрытыми веками и слушал.

Взгляд у него оказался тёмный. И очень спокойный.

Он скользнул им по Латифу, задержался на мешке, потом — на мне.

И в этот момент я почувствовал сухое, холодное внутреннее ощущение, что передо мной не просто раненый человек, а человек опасный. Вернее, человек остающийся опасным. Даже лёжа. Даже с раной на боку.

Он смотрел на меня молча. Я — на него. Прошла секунда. Может две. Потом он перевёл взгляд на автомат у меня на груди, потом на Громилу, на ишака, на Латифа. И только после этого заговорил. Голос у него был хриплый, осипший и негромкий, но держался ровно.

— Кто это?

Сказал он на дари. Но вопрос я понял. Но Латиф тут же затараторил по-русски, как бы объясняя и ему, и нам одновременно:

— Помогли. Спасли меня. Хорошие люди. Шурави. Шакалов прогнали. А потом… — Он нервно улыбнулся. — Потом я их привёл. Чтоб помочь.

Лежащий ничего не ответил. Только снова посмотрел на меня.

И вот этот второй взгляд мне не понравился ещё больше.

В нём не было испуга. Не было мольбы. Не было того лихорадочного, жадного до помощи ожидания, которое бывает у раненых. Он смотрел, как смотрят на нового человека в комнате: оценивая. Сравнивая. Сразу примеряя, на что тот способен.

— Отойди, — сказал я Латифу.

Он тут же шарахнулся в сторону. Послушно. Даже слишком послушно.

Я присел на корточки возле раненого. Бок сразу неприятно потянуло, но я не подал виду. Громила остался справа, в двух шагах, с автоматом наготове, делая вид, что просто рассматривает раненного, названного Шером человека.

— Если дёрнется — стреляю? — спросил он вполголоса.

— Не спеши, — ответил я.

Раненый услышал нас. Конечно, услышал. Уголок рта у него едва заметно дрогнул. В этом небыло никакой улыбки. Скорее ее тень.

Я осторожно отогнул край повязки.

Рана была серьёзная, но не смертельная. Во всяком случае, пока. А еще, заструпцовалась она так, что природу ранения определить, не очистив ее от корок, было невозможно. Ясно было одно — ране несколько дней. И когда-то кровила она основательно. Да и перевязывали его действительно кое-как. Не грязно, но наспех. И явно не в первый раз.

— Давно ранен? — спросил я, не поднимая головы.

— День, — ответил Латиф сразу.

— Два, — тихо сказал лежащий. Сказал на русском.

Латиф осёкся.

Я поднял на него глаза.

Он виновато моргнул.

— Я… ошибся.

— Вижу.

Раненый всё это время смотрел на меня. Причем в лицо.

И только тут я заметил ещё одну вещь. Он, кажется, тоже пытался что-то понять. Не вспомнить нет — именно понять. Как будто ему в моём голосе, в движениях, в том, как я держусь перед ним, мерещилось что-то знакомое. Или, по крайней мере, неправильное для «обычного шурави».

— Ты не врач, — сказал он. Снова по-русски.

Очень чисто. Чище, чем Латиф. Без ломаных окончаний, без каши. С акцентом, да. Но говорил этот человек так, будто владел языком не первый год.

Я не ответил сразу. Пальцами нащупал край повязки, посмотрел, нет ли запаха гнили. Его Пока не было.

Однако, от всей этой ситуации в целом воняло как надо. Воняло сильно, подозрительно. Воняло опасностью и тем, что произошло не так давно в лесу, не далеко отсюда.