Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 156 – Владимир Короткевич

И еще – слабая надежда – окошко вверху, размером с ладонь. Правда, это окошко не было темным. Это было слабое пятно света, дневного света, падавшего откуда‐то сверху и освещавшего даже какую‐то достойную жалости былинку, которая росла, по-видимому, на дне какого‐то колодца или просто ямы, куда и выходила отдушина.

Обессилевшие, мы сели прямо на плиты и, честно говоря, пали духом настолько, что свесили головы. Это было уже действительно все.

В самом деле, слабым утешением было то, что они, если они были, не знали о существовании соседних камер, и потому мы не задохнулись и не были уже мертвы, похороненные обвалом.

Наша удача означала только более медленную смерть. И если мои кошмары несли в себе хоть зерно правды – ну что ж, у того, что было похоронено здесь разными людьми, теперь будет четыре сторожа.

— Ничего, ничего, Сташка, – сказал я. – Ну, перестань, перестань. Все еще будет не так плохо. Мы придумаем что‐нибудь, чтобы выбраться. Мы, наконец, сожжем на последней свече что‐либо из одежды. Неужто не найдут, хотя бы по струйке дыма? Да найдут, найдут.

— Не утешайте меня, – тихо сказала она. – Здесь сотни жизней, могут быть сотни дымов из печных труб… Кто обратит на них внимание?.. Нет, надо смотреть правде в глаза. Это – конец.

Плечи ее задрожали. Мне показалось, что она плачет, что вообще вся ее маленькая фигура есть живое воплощение отчаяния.

— Не плачь, – сказал я и погладил ее по голове. По этим чудесным волосам цвета красного дерева с золотом, которые никто в мире – а я первый – не решился бы назвать рыжими. Да они и не были такими.

— Я не плачу, – неожиданно твердым и даже сухим, возможно, от безнадежности, голосом сказала она. – Мне обидно другое.

— Что?

— Теперь уже можно сказать. Ведь все равно ничего не изменится.

— Что такое? – одними губами спросил я.

— Мне обидно, что ты не заметил. Не заметил, что я едва не с самого начала люблю тебя…

— Брось, – сказал я. – Это я, это я не хотел, чтобы ты заметила. Я прожил больше тебя настолько много, настолько бесстыдно много, что не имею права…

— Ты на все имел право… Я очень, очень люблю тебя. И мне все равно, что ты не знал, – теперь знаешь. И мне все равно, что мы здесь и не выйдем отсюда. Ведь это мы здесь. Ты и я. И других у нас, даже если бы случилось непоправимое и я перестала бы любить тебя так, как любила, уже не будет. Не думай. Я счастлива этим.

— И я счастлив, что помогло горе, что я услышал это. Ведь я никогда бы не решился сказать тебе… Хотя я желал бы, чтобы ты жила долго-долго, пока существует этот проклятый, этот благословенный мир. А больше всего на свете хотел бы, чтобы ты жила. Я очень, очень люблю тебя. И мне легко сейчас признаться в этом.

Она придвинулась и положила голову мне на колени.

— Я очень… я все бы отдала за тебя. Правда. Правда, так как судьба поставила нас перед невозможностью лгать. Ни в одном слове.

— Я и так никогда не лгал бы тебе. Этим тяжелым волосам, морским глазам, этим ресницам невозможно было бы лгать. Спасибо тебе за все. Будь благословенна.

И так мы сидели в плену неразрывных, слитых в единое целое последних объятий, ожидая последнего исхода.

А иного нам не было дано.

Прошли минуты, может, часы, а может, и века. Мы боялись пошевелиться. Мы жили переполненной, высшей жизнью. Так как просто уже не жили.