Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 157 – Владимир Короткевич

* * *

Я вскинул голову. Мне показалось, что услышал крик. Детский? Или крик взрослого, приглушенный каменной толщей?

Крик этот как будто блуждал, звучал то ближе, то дальше, то совсем исчезал, то бился в каких‐то запутанных лабиринтах. Доносился, как из-под земли, и вдруг долетал так ясно, словно с нескольких метров под открытым небом.

— Сташка, слышишь?

Наверное, она не слышала. Наверное, она спала или просто находилась в прострации.

— Дяденька! – как комариный писк, звучал откуда‐то голос.

И тут же словно взрывался в паутине катакомб:

— Я сейчас!

И снова, как сквозь вату:

— Сейчас.

Что это было? Галлюцинации? Так быстро? А наконец, чего и ожидать от этого куска земли, испокон веков отравленного ненавистью, вероломством, подлостью, смертельным ужасом и самой смертью?

Последняя свеча уже наполовину сгорела. Поблекло пятнышко света в отверстии. Ничего. Теперь уже скоро. Серый, черный камень вокруг, камень измены и убийства выпьет нас.

Мне показалось, что мы здесь не одни, что чей‐то неизвестный взгляд остановлен на нас. Я приподнял голову, стараясь не пошевелиться, не потревожить девичьей головы на моих коленях…

…Из проема смотрело на меня человеческое лицо. Смотрело с внимательной и – может, мне показалось – недоброй зоркостью. Блестели глаза, большие-большие в темных провалах глазниц. Цвет кожи от свечи, горевшей там, за стеной, был пергаментно-желтым, мертвым. А на тонких, всегда таких приятно-насмешливых губах была холодная, злорадно-издевательская, безразлично-изучающая усмешка.

Ксендз Леонард.

Не говорил злоречиво, но зато смотрел зловеще, как ворон потопа ^[192], когда этот потоп начал спадать, открывая глазам Ноя и его, ворона, трупы допотопных людей и зверей.

Окликнуть его? Я не решился. Хуже всего была бы эта последняя моя ошибка: увидеть, как улыбнется и уйдет, и исчезнет последнее пятно света, последняя надежда на что‐то.

А оно и в самом деле улыбнулось, это лицо, повернулось, исчезло. Померкнул свет.

И неожиданно очнулась Сташка.

— Здесь кто‐то был? – спросила диким, словно после беспамятного сна, голосом. – Был здесь кто‐нибудь или нет?

— Нет, – сказал я безжизненным голосом. – Никого здесь не было. Сиди тихо. Вздремни еще. Сыростью тянет от камней… Нет, я не ожидал даже такого. Мой калейдоскоп рассыпался. В него попало лишнее стеклышко… Не лишним было бы поинтересоваться, откуда оно появилось и каким образом испортило рисунок?

— Ты что? Заговариваешься? Темное говоришь. – В этом ее голосе теперь трепетали нервозность и напряженность.

— Тихо. Тихо ты.

И тут я услышал вначале легкое царапанье, словно где‐то скреблись, затем – скрежет. Потом этот скрежет усилился, переходя порой в пронзительный визг.

С неописуемым удивлением – ведь до сих пор я слышал о подобном только в сказках, а видел лишь в кино – я не спускал глаз с вертикальной линии в стене. Она становилась все шире под однотонный рокот чего‐то и этот визг, и я таращил глаза на то, как линия стала щелью, которая раздвигалась все шире и шире, превращалась в сначала узкий, на кота, а потом широкий, хотя бы и на человека, темный коридор.

Отъезжал узкий прямоугольный кусок стены. Открывались глазам полукруглые желоба, словно на четверть окружности проведенные по полу. Видимо, такой самый желоб был и в стене, и она отходила, откатывалась на каменных шарах. (Похожий механизм я когда‐то видел в тайном ходе одного из старинных замков крестоносцев. Как любят говорить теперь, – взаимозаимствования. По большому счету, не подобно ли в чем‐то действуют наши подшипники?)