Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 158 – Владимир Короткевич

А вообще, не несу ли я вздор? Так путается все в голове после этих нескольких часов под землей.

Я осторожно взял Стасю под мышки и поднялся.

К нашим ногам катились уже из темной щели две маленькие фигурки, Стасика Мультана и Васильки Шубайлы.

— Дядя Антось! Вы тут? Тетя! И вы здесь?

У меня сжало горло, в нем стоял твердый давящий ком. Возможно, я закричал бы. Но сдержался.

Так как за мальчишками выступала из мрака фигура ксендза. Черная тень и два пергаментных пятна. Рука со свечой, вся облепленная маленькими сталактитами воска. И лицо, на котором застыла все та же пытливо-безразличная усмешка, которая словно издевалась и испытывала.

— Вы живы? – шевельнулись губы.

И во мне словно еще сильнее укрепилось подозрение.

— Благодарение Пану Богу, – сказал он. – Идемте.

…Мы вышли «коридором» в небольшую камеру. Ксендз толкнул стену, и она с прежним рокотом и визгом покатилась на свое место.

Мы повернули за угол и очутились в длинном и низком коридоре-катакомбе.

— Здесь недалеко, – сказал Жихович. – И слава богу, что здесь есть ход.

— Слава богу, что они не знали о нем и о втором подземелье.

— О нем не знал и я, – сказал ксендз. И добавил, помолчав: – Спасибо вот им. Они столько кричали о подземельях, что я пошел с ними, лишь бы отвязаться. Остальные встревожились и ушли на поиски какого‐то неизвестного «городища» и «курганного могильника» час назад… Стыдно, идя на встречу с возможной опасностью, направлять людей на ложный след. Из небольшой лжи иногда рождается непоправимое. Как из лжеучения – смерть духа, а из сознательно ошибочной фальши – смерть.

Он мог бы и сам являть пример воплощения фальши, если бы не горький сарказм в тоне слов.

— Достаточно уже смертей на этот несчастный уголок земли. Просто Бермудский треугольник какой‐то: Кладно – Ольшаны – Темный Бор. Гибнут надежды, без следа исчезают люди. Их мечты и надежды.

— А кто виновен в этом? – Я все еще не мог избавиться от подозрительности.

— Не знаю. Наверное, предки. И потомки, недавние и нынешние. И я виновен. В том, что живу, когда все друзья… и подруги давно погибли.

Он шагал по ходу, как живое привидение. Воистину так.

— Это было бы жутко, если бы погибли еще и вы. На пороге какого‐то открытия. – Он пронзительно покосился на меня. – Или на пороге поражения, которое только и определяет, мужественный человек или так себе.

Мне стало немного стыдно. Ведь если судить по его прошлому, то он был выше подозрений.

— Послушайте, – сказал я, возможно слишком резко, не в силах забыть ту усмешку в отверстии, – возможно ли такое явление, как стопроцентный христианин первых лет христианства? В наши дни, с нашим прошлым? Не лги даже в мелочах, не прелюбодействуй даже оком? Нет, вы, кажется, такой или хотите быть таким. Объясните мне, как это?

— Да ну вас.

— А я не верю. Не верю, так как у большинства людей двойное дно.

— А вы не верьте ему, – тихо промолвила Сташка, – просто у него был стресс, и он никак не может очухаться.

— Двойное дно. Возможно, и тех замуровали, как в моем сне. Моему калейдоскопу недостает лишь одного стеклышка.

— Какого?

— Что означали те слова из кошмара: «Два стража неотпетых и один некрещеный»? Кто они такие, эти трое?

— Послушайте, – сказал ксендз, – у вас в самом деле хорошо‐таки лезет наверх нервная неуравновешенность.