Книга Тайна черного кеба, страница 87 – Фергюс Хьюм

— Глупец, – нетерпеливо сказал себе молодой человек, подтянув поводья и пустив лошадь легким галопом. – Какая мне разница, если Мэдж все равно ни о чем не узнает? Хотя сидеть рядом с ним, есть вместе с ним, постоянно чувствовать его присутствие… Боже, помоги!

Он пустил свою лошадь галопом и, помчавшись по тропе со свежим прохладным ночным ветерком на лице, почувствовал некоторое облегчение, как будто что-то темное осталось позади. Разгоряченный, Фицджеральд мчался вперед по бескрайней равнине, над его головой раскинулось темно-синее, усыпанное звездами небо и светила бледная луна. Он миновал хижину пастуха, которая стояла рядом с широким устьем реки. Во все стороны разлетались брызги, переливаясь серебром под лунным светом. Затем под копытами вновь потянулась зеленая равнина, на которой тут и там росли одинокие темные деревья. По обеим сторонам Фицджеральд видел овец, несущихся, как какие-то фантомы, вперед и вперед, пока вскоре не появилась его усадьба и он не разглядел в мерцающем свете длинную аллею высоких деревьев, а затем и зеленую лужайку перед домом с верными лающими собаками. На стук копыт вышел конюх, Брайан спрыгнул с лошади и, передав ему поводья, зашел в дом. Там он увидел горящую лампу, бренди с содовой водой на столе и пачку писем и газет. Он бросил шляпу на диван и открыл окно и дверь, чтобы впустить свежий ветерок, а затем, приготовив себе бренди с содовой, приподнял лампу и приготовился читать письма. Первым он взял письмо от какой-то дамы.

«С женщиной интересно вести переписку, – говорил Исаак Дизраэли^[42], – когда она не лезет в твою жизнь».

Приятельницы Брайана не лезли, но, несмотря на это, он, прочитав полстраницы о каком-то скандале и другой чепухе, с нетерпением отбросил письмо.

Другие письма были в основном деловыми, но последнее оказалось от Калтона, и Фицджеральд открыл его с предвкушением чего-нибудь интересного. Дункан мастерски писал письма, и его слова всегда приободряли и веселили Брайана в сложный период, который последовал после окончания судебных разбирательств, когда он чуть не впал в депрессию. Поэтому, сделав глоток бренди с содовой и откинувшись в кресле, он приготовился наслаждаться письмом друга.

«Мой дорогой Фицджеральд, – писал Калтон своим удивительно аккуратным почерком, так отличавшимся от обычных каракулей адвокатов, – пока ты наслаждаешься прохладным ветерком и свежестью сельской местности, я вместе с другими несчастными застрял в сухом и пыльном городе. Как бы я хотел оказаться вместе с тобой на земле обетованной у вод Муррея, где все так красочно и зелено, вместо того чтобы упираться взглядом в кирпичные стены и ограды и жить в окружении грязных вод Ярры!^[43] Было время, когда я тоже жил в раю, но теперь все изменилось. И даже если бы у меня вдруг появился шанс вернуться, я не уверен, что согласился бы. В конце концов, рай существует, пока ты не ведаешь забот, а мне нравится мир с его тщеславием, помпезностью и злобой. Пока ты наслаждаешься природой, я служу Фемиде и осмелюсь утверждать, что твое времяпрепровождение много приятнее моего. Тем не менее, думаю, ты помнишь ту пословицу: «В Риме не стоит злословить о Папе», поэтому, принадлежа к этой профессии, я должен уважать ее.

Полагаю, когда ты прочтешь это письмо, ты удивишься, какого черта я пишу тебе из кабинета, и мой почерк, несомненно, натолкнет тебя на мысль о повестке в суд. Постой, нет, здесь я не прав: ты уже вышел из того возраста – не то чтобы я намекаю на твои лета, просто ты в той прекрасной поре, когда человек всецело наслаждается жизнью, когда огонь юности уже усмирен опытом и уже точно известно, как взять от жизни все – любовь, вино и дружбу, – не наделав глупостей. Боюсь, я впадаю в лирику, и это не к добру, ибо цветок поэзии не может расти на сухой земле закона. Читая эти строки, я понимаю, что растекаюсь мыслью по древу, как какой-нибудь священник, а поскольку это письмо должно было быть деловым, я не могу позволить себе продолжать в том же тоне и должен писать по делу.