Книга Журавли летят на запад, страница 148 – Анна Рябинина

– Чжоу Хань бы расстроился, если бы увидел тебя в таком состоянии.

– Да, я тоже расстроился, когда увидел его в мертвом состоянии! – зло вздыхает Сунь Ань, не понимая, на кого он злится: на Чжоу Ханя, на себя, на Ван Сун ли.

На это Ван Сун ничего не говорит.

– Я видела очень много мертвых, – произносит она после паузы. – И все они… Уже не так ощущали жизнь, как ощущаем ее мы.

– Снова ты сказки рассказываешь.

– Даже если сказки! – всплескивает руками Ван Сун. – Даже если они, но пойми, сейчас есть только ты, и только ты можешь решить, что делать дальше.

– Ладно, – Сунь Ань пожимает плечами, а затем встает и начинает собираться. Пора ему попрощаться с Поднебесной навсегда.

* * *

Телеграмма ему приходит краткая, оставляющая широкое поле для интерпретаций, все, как любят модернисты, проще говоря: «Приеду в Париж в начале декабря». Очевидно, Чжоу Хань – Сунь Ань бы пожалел денег на послание ему или проклял бы из принципа, но тогда непонятно, почему «приеду»? Опять же, будь это Сунь Ань, ему можно простить ошибки в языке, но речь Чжоу Ханя была чистой, без единого изъяна, тогда почему он едет один? Зачем в Париж?

Разумеется, Жильбер как истинный человек уже немолодого возраста успел надумать всякого: из Китая их прогнали, у них в семье кто-то умер, они до Китая вообще не доехали, кто-то заболел, не получилось найти транспорт, Сунь Ань забыл взять с собой зубную щетку. Вариантов было бесконечное множество, поэтому он оказался одновременно встревожен и заинтригован и с интересом ждал декабря.

Он в этом году выдался противный – снег падал и почти сразу таял, под ногами скользила грязная жижа, которая потом липла к ботинкам и растаскивалась по всему дому, студенты прониклись духом праздника и стали появляться на занятиях в три раза реже обычного, владелица его квартиры начала ворчать из-за того, что тот отказывается украшать дом. Он все возражал, мол, какое украшать! Второе декабря! Но она лишь фыркала и обещала поднять плату в качестве налога на отсутствие компанейского духа, надо будет ей сказать, что коммунизм сейчас не в моде.

Его навестила сестра. Зашла, не постучавшись, неловко улыбнулась. Сказала: «прости, что так долго». Она вся сверкала от счастья – казалось, годы совсем ее не задели. А он удивился только – зачем столько лет обижался? На что? Разве ему хорошо было без нее, без ее укоров, без ее шуток, без ее тепла? И он как в юношестве сел рядом с ней на пол, положил голову ей на колени, расплакался. А Вирджиния только шептала что-то успокивающе, говорила, что все хорошо, они обязательно со всем справятся. «А помнишь, ты говорила, что меня не тронут, а миссионерство разрешили?» – весело спросил Жильбер, – «а ведь вторая война началась с убийства миссионера»^[41]. Хотя лично ему правда стоило бояться другого.

– Ты не думал хоть раз еще сходить в церковь? – спросила она уже перед уходом. – Не думаю, что ты там был хоть раз с тех пор, как вернулся.

– Ты так заранее меня хоронишь? – рассмеялся Жильбер, но не зря Вирджиния спросила – он и сам прекрасно чувствовал, что до этого осталось немного. Он и так слишком долго бегал. – Знаешь, мне не нужен священник, у меня все еще есть мой дух-покровитель. – И его ночной кошмар.

На праздники приехала Моргана – она радостно светилась, болтала почти без остановки, ходила под руку с тонкой, изящной девушкой с копной волнистых рыжих волос – Жильбер на минуту подумал, что вот так могла бы выглядеть Елена Троянская, если бы древние греки захотели сделать с нее скульптуру. Девушку тоже звали Еленой, что очень его насмешило. Она оказалась преподавательницей в университете – и это уже его восхитило. Она казалась совсем молодой и хрупкой, но вскоре он ощутил в ней жесткую, почти мужскую хватку.