Книга Маркатис #2. Курс 1. Октябрь, страница 173 – Гарри Фокс

И, не дожидаясь ответа, не кивнув, они развернулись и пошли вверх по широким ступеням. Плащи развевались за ними, словно крылья. Гигантские двери с глухим стоном приоткрылись, впустив их, и тут же начали смыкаться, не оставляя мне даже намёка на приглашение войти следом.

Я остался стоять на холодном камне, один, с небольшим мешком в руке. Двери захлопнулись с финальным, утробным звуком.

«Добро пожаловать в семью», — едко промелькнуло в голове.

Но это было не то. Это было не похоже на прошлый раз. Тогда здесь пахло опасностью и тайной, но Лана была рядом, живая, горячая, моя. Сейчас поместье встречало меня не враждой, а чем-то хуже — абсолютным, безразличным равнодушием. Я был здесь не желанным гостем, не дерзким нарушителемспокойствия. Я был грузом, который привезли и временно положили у порога, пока не решат, куда его пристроить. Воздух, которым я дышал, казался чужим. Даже свет, падающий из-за туч, лежал на этих камнях иначе, чем на земле за оградой. Всё изменилось. И Лана, стоявшая в центре этих перемен, казалась теперь самой далёкой и недоступной частью этого ледяного мира.

Я самостоятельно вошел внутрь. Прежде чем я успел сделать шаг, после того, как закрыл дверь, из полутьмы высокого вестибюля отделилась фигура. Слуга. Мужчина в безупречно чёрном ливрее, с лицом, белым, как бумага из старинного фолианта, и абсолютно пустыми, запавшими глазами. Он не поклонился, не улыбнулся, не представился. Просто слегка склонил голову — точный, экономичный жест — и повёл вглубь поместья. Его шаги не издавали ни единого звука на каменных плитах, покрытых изношенным ковром с вытканными тёмными розами.

Наш путь пролегал через лабиринт коридоров, высоких и безрадостных. Воздух здесь пах не плесенью, а холодной пылью, воском и чем-то ещё — сладковато-терпким, как увядшие лепестки в гербарии. Слуга остановился у неприметной двери из тёмного дерева, безмолвно отворил её и отступил в сторону, не глядя на меня.

Комната была прекрасна в том же смысле, в каком прекрасна драгоценная реликвия под стеклом музейной витрины. Высокий резной потолок, огромное окно с витражами, изображавшими не библейские сцены, а абстрактные всплески багряного и чёрного. Широкая кровать с балдахином из тяжёлого бархата, камин из чёрного мрамора, начищенный до зеркального блеска. Всё было безупречно, богато, совершенно. И абсолютно безжизненно. Ни одной личной безделушки, ни намёка на уют. Холодный камень стен не скрадывали ковры, а лишь подчёркивали. Здесь не жили. Здесь останавливались. Или хранили что-то ненужное.

Тишина давила. Я сбросил мешок на паркет, звук гулко отдался в пустоте. Я не мог оставаться в этой роскошной камере. Инстинкт, тот самый, что будил меня в тёмных коридорах академии, нашептывал: Двигайся. Осматривайся.

Внутренний двор поместья оказался замкнутым каменным колодцем, куда серое небо смотрело, как в глубокий провал. Воздух здесь был чуть свежее, но та же гнетущая тишина царила и тут. Посреди аккуратно подстриженного газона, больше похожего на зелёный бархатный саван, стояли статуи. Ноэто не были ни греческие атлеты, ни благочестивые ангелы. Изваяния из тёмного, почти чёрного мрамора изображали крылатых существ со строгими, аскетичными лицами. Их крылья были не птичьими, а скорее, кожистыми, как у гигантских летучих мышей. А в оскалах, едва намеченных резцом скульптора, угадывался четкий, недвусмысленный контур длинных, острых клыков. Они не несли угрозы в своей позе — они просто были, вечные стражи, взирающие на мир с холодным безразличием древней расы.