Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 2 – Люсия Веденская

Аделин знала: он догадывается.

Он всегда был внимателен. Даже в ту последнюю ночь, когда отец вновь вошел в ее комнату — с хрипом голодного зверя, с тяжестью власти, которую он обрушивал на дочь, — Эдвард, кажется, уловил нечто. Звук. Тень. Подозрение. Уже потом почти убедился в своих подозрениях, когда нашел тело, распростертое у подножия лестницы. Когда заметил следы на перилах. Когда отыскал в подвале запачканную кровью кочергу, спрятанную торопливо, но не отмытую дочиста.

Но брат не произнес ни слова.

И она не призналась. Ни ему, ни себе. Не признала, что действовала с ясной решимостью. Не рассказала, как ждала и сколько терпела. Что в тот момент, когда отец вновь заговорил о «браке» с пожилым другом семьи — о сделке, как о товаре из рук в руки, — в ней что-то навсегда оборвалось.

Он хотел взять ее еще раз. В последний раз. Прежде чем передать другому— как передают скотину на ярмарке.

Все как-то закрутилось, они вышли в коридор. Он поскользнулся у самой лестница. Она подтолкнула.

Один толчок — и три года ужаса оборвались, как потрепанная нить.

Но потом… потом она спустилась следом за отцом и увидела, что он еще дышит. Еще держится и цепляется за жизнь. Она видела, как он пытается встать. В его глазах не было страха— только ярость, которую она знала слишком хорошо. И тогда она взяла ближайший к ней тяжелый предмет и ударила.

Раз.

Два.

Три.

Ее окружила тишина, как будто защищая от произошедшего.

Только сердце, ее собственное сердце, предательски стучало так громко, что казалось, даже стены далекого замка дрогнут, не говоря уже о собственном доме.

Она думала: будет бояться. Оцепенеет. Заплачет. Но нет. Все, что пришло, было холодным.

Освобождение.

Пустота.

Спокойствие.

Дом после похорон встретил их тяжестью неподвижного воздуха и запахом пыли, будто сама смерть впиталась в старые обои. Мать ушла к себе, прикрывая лицо платком, рыдая не столько по мужу, сколько по собственной разрушенной жизни.

Эдвард молча прошел в кабинет, сбрасывая перчатки с рук. Остановился у камина, где не разжигали огонь с самой весны.

Аделин не пошла к себе. Она осталась стоять в дверях, наблюдая за братом.

Он теперь стал хозяином и явно старался вжиться в эту роль. Все в его движениях стало чуть более уверенным, чуть медлительнее, как у человека, который знает, что за ним последнее слово. Спина выпрямлена. Плечи прямые. Голос стал тише, но тверже, особенно когда он говорил с прислугой.

Он унаследовал манеру отца быть резким. Даже его запах — кожа, табак, мыло — теперь отдавал чем-то слишком знакомым.

Аделин почувствовала, как внутри поднимается волна тошнотворного жара.

— Ты что-то хотел сказать мне у могилы? — она все-таки решила начать этот неприятный диалог первой, но ее голос прозвучал почти безжизненно.

Он обернулся и посмотрел сестре прямо в глаза.

— Нет, — ответил он. — Просто… ты слишком спокойна, как для дочери.

А ты — слишком собран… — она чуть качнула головой, будто сама себе не поверила, — как для сына.

Он прищурился. В этом взгляде она увидела тень — не подозрения, нет. Хуже. Попытку все понять и простить.

— Наш отец был сложным человеком, — сказал Эдвард тихо. — Но он все равно был…

— Наш отец? — перебила она. — Да, именно. «Наш отец». И все, что ты хочешь мне сказать, ты уже сказал этой фразой.