Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 4 – Люсия Веденская

Аделин ничего не ответила. Прошла мимо, в свою комнату. Сбросила платье, оставив его на полу. Расплела волосы. Не зажгла свет. Легла, не чувствуя ни усталости, ни сна.

Но он пришел все равно.

И был не ее.

* * *

Она идет босиком по холодному каменному полу. На ногах кровь, еще теплая, липкая, оставляет тяжелые следы. В руках — пусто. Но пальцы дрожат, будто только что сжимали что-то тяжелое. Орудие. Грех.

Позади — свет тусклый, как отблеск факела, который должен был погаснуть еще столетия назад. Впереди — тьма. Но она идет туда без страха, без ранее преследующего ее ощущения вины.

Стены вокруг сжимаются, словно живые. Камень будто пульсирует, дышит, просто существует рядом с ней и вместе с ней. Где-то рядом — зеркало, и на мгновение она видит свое отражение — но не себя. Губы в крови, глаза чужого цвета. И в них — власть, сила, которая, словно шторм, может сбить с ног.

За поворотом — дверь, приоткрытая.

Внутри — он.

Высокий, внушительный, как сама ночь. Черты лица выточены словно скульптором. Глаза — бездна, в которую хочется шагнуть. Руки — медленные, невыносимо медленные, каждое их движение выверено с точностью, словно во время постановки в театре. Взгляд — с застывшей в нем вечностью.

— Ты пришла, — говорит он.

— Ты звал, — отвечает она.

Он протягивает руку. Она тянется навстречу. И вдруг — вспышка. Рывок. Мир рассыпается.

* * *

Аделин проснулась в темноте.

Сердце бешено колотилось, к горлу подступила тошнота. Пальцысжали простыню, так сильно, что стало больно.

Все казалось слишком реальным: запах крови, холод гладкого камня, его голос и тени, словно это был не страшный сон, а что-то большее.

Утро было пасмурным. Свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, был блеклым, болезненным. В доме пахло холодным чаем, воском свечей и чем-то застарелым: то ли тоской, то ли тлением.

Аделин спустилась в столовую босиком, с распущенными волосами, в старом сером платье. Она не смотрела на мать, сидевшую в кресле у окна в черном, словно в трауре по самому добродетельному человеку на свете. Только пальцы матери дрожали, сжимая платок, а глаза были пусты, как у выжженной куклы.

— Мы поговорим, — сухо произнес Эдвард, ее брат, не поднимая головы от чашки.

Аделин молча села напротив. Он поставил чашку на блюдце, чистый звон фарфора резанул по нервам.

— Ты больше не ребенок, Аделин. Тебе двадцать четыре. Ты позор для семьи, если останешься незамужней.

— Ах вот как, — ее голос был мягким, почти ласковым. — Мы снова говорим о чести. После… всего.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Отец выбирал тебе жениха. Он был…

— Слишком стар? Или слишком похож на папеньку, чтобы отказать ему в удовольствии? — выплюнула она, и голос прозвучал холодным, как лезвие.

Эдвард вскочил.

— Прекрати! Ты всегда его ненавидела. Всегда! Я думал, из-за строгости, правил… Но, может, тебе просто удобно, что его нет?

Мать взвизгнула, словно в нее вонзили нож. Шатаясь, поднялась и оттолкнула стул.

— Что ты такое говоришь, Эдвард⁈

— Я говорю, — он уже не сдерживался, — что она рада! Что это она сбросила его с лестницы! Я это чувствую. С первого дня.

— Ты что⁈ Все не так… — в шоке прошептала Аделин.

В комнате повисла гробовая тишина.

А потом мать бросилась к дочери и ударила — звонко, со всей силы. На лице не было ни скорби, ни сомнений, только кипящая ярость.