Книга Развод. В ловушке Сумеречного Генерала, страница 30 – Алена Питт

И он поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от всех, что были во сне. Там была страсть — дикая, необузданная, первобытная. Здесь была нежность. Он целовал меня осторожно, будто боялся спугнуть, будто я могла исчезнуть от любого резкого движения. Его губы мягко касались моих — пробовали на вкус, изучали, запоминали.

Но я не хотела нежности. Я хотела его.

Я ответила — прильнула к нему, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Поцелуй изменился — стал глубже, жарче, отчаяннее. Он застонал мне в губы, и этот звук отдался где-то внизу живота горячей волной.

Внутри меня разлилось тепло — то самое, древнее, драконье, что я чувствовала каждую ночь в своих снах. Оно поднималось откуда-то из глубины, из самой сути моего существа, заполняя каждую клетку, вытесняя страхи и сомнения.

Я чувствовала себя так, будто пришла домой после долгой разлуки.

Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Он смотрел на меня — его глаза горели золотом, щёки раскраснелись, губы припухли.

— Я отвезу тебя в одно место, — сказал он хрипло. — Туда, где никто не сможет нам помешать.

— Какое место? — спросила я.

Он улыбнулся — той самой опасной, дьявольской улыбкой, от которой у меня подгибались колени.

— Моя настоящая спальня, Анна. Не та, что показывают на экскурсиях. Та, где я провёл триста лет своего сна. Та, где ждал тебя.

И он завёл двигатель.

Особняк оказался ещё красивее, чем на фотографиях.

Мы припарковались у массивных чугунных ворот, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда по этой мостовой ездили кареты, запряжённые четвёркой лошадей. Ворота были украшены замысловатой ковкой — переплетённые виноградные лозы, среди которых прятались маленькие драконьи морды с раскрытыми пастями. Чугун был тёмным, с патиной времени, но за ним угадывалась работа настоящего мастера-кузнеца, который вложил в каждую деталь частицу души.

Алекс вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверь. Подал мне руку — я приняла её, и его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони с той же уверенной теплотой, что и в переговорной. Мы прошли через небольшой сад — запущенный, но прекрасный даже в своём запустении. Старые дубы, чьи ветви сплетались над головой, создавая живой свод. Кусты сирени, давно не стриженные, разросшиеся дико и свободно. Каменные дорожки, местами потрескавшиеся, заросшие мхом — он мягко пружинил под подошвами моих туфель.

Старинный фонарь у парадного входа отбрасывал тёплый, маслянистый свет на резную дубовую дверь. Свет был живым, не электрическим — я поняла, что внутри горит настоящая свеча или масляная лампа. Языки пламени плясали за мутным стеклом, отбрасывая причудливые тени на резные панели двери.

Дверь была произведением искусства сама по себе — тяжёлая, массивная, из цельного дуба, потемневшего от времени. Каждая филёнка была украшена искусной резьбой: сцены из древних мифов, охотничьи трофеи, гроздья винограда. Дверное кольцо — бронзовое, в виде змеи, кусающей собственный хвост, символ бесконечности. Алекс взялся за него, и бронза блеснула в свете фонаря.

— Прошу, — сказал он, вставляя в замочную скважину старинный ключ — длинный, кованый, с бородкой, напоминающей драконье крыло. Замок щёлкнул с глубоким, сытым звуком, будто механизм был смазан и ухожен, несмотря на годы забвения.