Книга Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества, страница 73 – Сия Ник

И Вера замерла.

Это было не как позавчера, когда она сама гладила его плечо — рваное, нечаянное движение. Это было спокойное прикосновение. Он не дрожал, не торопился. Просто положил ладонь и держал.

Кожа под его ладонью у неё стала горячей. По всей метке — каждый завиток, каждая линия — расходилось тепло. Глубокое. Под кожей. Как будто внутри её груди что-то медленно поворачивалось, отвечая на это касание.

— Аэдрис, — сказала она. Голос у неё вышел не совсем её. — У меня сейчас сердце сто двадцать.

— Я знаю. У меня тоже.

— Это, я думаю, не очень похоже на осмотр.

— Это совсем не похоже на осмотр.

Он медленно — очень медленно — отнял руку. И, не отступая от неё, сказал:

— Я её чувствую через ладонь. Не как кожу — как отклик. Метку. Жемчужина и метка — они в один голос. Это странно. Я раньше думал, что это поэтическое преувеличение в старых песнях. Сейчас я думаю иначе.

— И что — в один голос?

— Тёплое и тихое. Как когда стоишь у воды летним вечером и слушаешь, как она дышит. Я не могу объяснить лучше. У меня нет слов.

Вера ничего не ответила. У неё своих слов тоже сейчас не было.

Они так и стояли — близко, лицом к лицу, без касания. И ему нужно было сделать одно движение, чтобы оказаться у её губ. И ей — одно движение, чтобы оказаться у его.

Никто этого движения не сделал.

Она поставила ему стул. Села напротив сама. И на этот раз осмотр прошёл совсем спокойно — она знала, чего от себя ожидать, и он знал, чего ожидать от себя. Они были взрослые. Они умели держать руки при себе, когда нужно.

Они оба это делали с очень большим усилием. Это тоже было видно.

День 10. Завтрак

На третий день после первой дозы Айри принесла в покои Аэдриса два прибора.

Вера, войдя, удивилась. Аэдрис, перехватив её взгляд, спокойно сказал:

— Я попросил. Если ты не возражаешь.

— Я не возражаю.

— Тогда садись.

Низкий стол был накрыт просто. Свежие фрукты — местные, незнакомые Вере. Тёплый хлеб с какими-то семенами. Сыр. Маленькая глиняная чаша с золотистым мёдом. Две чашки с горячим — пряным, с мятой.

Они сели по обе стороны стола. На полу, на низких подушках, как тут принято. Айри тихо вышла. Они остались вдвоём.

— Это что? — Вера показала на странный фрукт — округлый, размером с детский кулак, с тёмно-зелёной кожурой и красноватыми разводами.

— Это камо. Морской плод.

— Морской — в смысле, растёт у моря?

— В смысле, растёт из моря. Это водоросль, которая каждые сорок лет цветёт. Цветок превращается в плод, плод прибивает к берегу, его собирают. Один плод даёт пятнадцать-двадцать вот таких. Это считается у нас деликатесом. Их редко едят.

— Почему?

— Потому что их сложно собирать. Цветение водоросли — раз в сорок лет. Если ты пропустил время — ждёшь ещё сорок лет.

Вера взяла камо. Понюхала. Пахло тёплым морем и чем-то солёно-сладким — Вера никогда такого запаха не нюхала.

— Как его едят?

— Сначала открой. Большим пальцем. По верху.

Она открыла. Изнутри фрукт оказался белым, с тонкими голубыми прожилками, влажным, светящимся изнутри слабым жемчужным светом — как будто и фрукт здесь, в этом мире, тоже был жемчужный. Запах усилился.

— Теперь рукой. Без ножа. Большим пальцем выложи мякоть на хлеб. Тонким слоем. С мёдом.

Она сделала. Намазала. Откусила.

И на мгновение забыла, что она вообще в чужом мире. Это был вкус, который у неё на родине не существовал в принципе. Сначала — солёное, очень тонкое, как самые лучшие морские устрицы. Потом — сладость, медовая, цветочная. Потом — короткое горьковатое послевкусие, как от хорошего шоколада. И всё это держалось на языке ещё минуту после того, как она проглотила.