Книга Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества, страница 74 – Сия Ник

— О, — сказала Вера. Тихо. — О, это.

— Хорошо?

— Хорошо. Это очень. Хорошо.

Аэдрис смотрел, как она ест. Очень внимательно — и при этом без всякого нажима, как смотрят, когда рады. Себе он тоже намазал — гораздо толще, чем ей. Сел напротив. Ел тоже.

— Аэдрис, — сказала Вера, когда первый камо был доеден. — Расскажи мне про что-нибудь обычное.

— Что значит обычное?

— Не про жемчужину. Не про политику. Не про болезнь. Что-нибудь, что у тебя в жизни просто было. Что-то хорошее.

Он подумал.

— Когда мне было шестнадцать, — сказал он наконец, — я впервые ушёл в драконью форму без сопровождения. Над морем. Один.

— Расскажи.

— До этого меня учили четыре года. Сначала — выходить в драконью форму у берега, не отплывая. Потом — у берега, но в воде. Потом — у берега, в воде, и совершать первые броски в воздух. Я к тому времени уже летал, но только с отцом или с дядей рядом. А в шестнадцать у нас, у драконьих детей, есть право первого полёта. Это значит — отец отпускает тебя одного. Никто не сопровождает. Ты летишь, куда хочешь. Возвращаешься, когда хочешь. Это первый раз в жизни, когда ты сам.

Аэдрис помолчал. Вера видела по его лицу, что он сейчас не во дворце, а там, в шестнадцатилетнем небе.

— Я выбрал юг. Полетел вдоль большого течения. Тогда лето было раннее, и под водой ещё стояли стаи серебряной рыбы — миллионы, целые облака. Я нырял в них. Знаешь, что это? Ты — длинный, в крыльях, входишь в стаю, и она вокруг тебя расступается серебром. Тысячи маленьких рыб, отражающих солнце, обтекают тебя со всех сторон. И ты летишь сквозь них прямо под водой, и они тебя касаются — еле-еле, как касается дождь. А потом ты выскакиваешь из воды вверх — и они выскакивают за тобой, и на секунду в воздухе вокруг тебя — серебряный дождь. Сотни рыб в воздухе одновременно. И солнце на них. И небо.

Аэдрис чуть улыбнулся. Глазами.

— Я тогда так шесть часов летел. Не мог остановиться. Думал — теперь я знаю, зачем меня сделали драконом. Не ради государства. Не ради Дома. Ради вот этого. Ради того, чтобы войти в стаю серебряной рыбы и вылететь из неё в небо.

— А что отец сказал, когда ты вернулся?

— Отец меня встретил у причала и спросил: «Ну?». Я сказал: «Серебро.» Отец сказал: «Я знаю.» И больше мы об этом никогда не разговаривали. У нас в семье это считается личным — первый полёт. О нём не говорят. Я только сейчас тебе рассказал, потому что ты спросила.

Вера долго смотрела на него.

— Я очень рада, что спросила.

— Я тоже.

— А ты ещё летаешь так?

— Не часто. Последние годы — почти нет. Раньше летал. Сейчас, наверное, опять буду.

— Когда?

— Не знаю. Когда буду готов.

Они помолчали. Доели первый камо. Аэдрис открыл второй — на двоих.

— А ты? — спросил он. — Расскажи мне теперь.

Вера подумала.

— У нас на втором курсе ветеринарной академии, — сказала она, — мы с подружкой нашли на дороге щенка. Совсем маленького, кожа да кости, с торчащими лопатками. Кто-то выбросил из машины — мы видели, как машина уехала. Это было поздней осенью, моросил дождь, было холодно. Щенок был чёрный, с белой грудкой, и он не плакал, не скулил — просто лежал в луже и смотрел на нас вверх. Я думала — он умрёт через час.

Она помолчала.

— Мы его принесли в общежитие. Мы тогда жили в общежитии вчетвером — я, Лена, Маша и Оля. У нас было маленькое кубло на четвёртом этаже, две кровати, два стола, один стул, и комендантша, которая запрещала держать животных. Мы положили щенка на полотенце на батарею. Лена пошла в круглосуточный аптечный — купила глюкозу для капельниц, шприцы, какие-то нити. Маша сидела рядом со щенком и грела его руками. Оля пошла к старшим курсам — выпрашивать инструменты. Я к тому времени уже умела ставить капельницу — мы летом проходили практику в клинике, и я там делала это много. Поставила. Щенок принимал. Через два часа он впервые поднял голову.