Книга Хранители Севера. Хаос, страница 161 – Оливия Мун

Сицилия подняла на неё взгляд. В её глазах, налитых тенью, смешались гордость, боль, надежда и прощание — всё сразу, будто она вкладывала в этот последний миг всю неизрасходованную любовь.

— Это нормально, ты ещё молода. Страх — это не слабость. Это знак, что тебе есть что терять и что защищать.

— Я боюсь, что не справлюсь… — голос Мелиссы задрожал. — Не знаю, что будет дальше. Не уверена, что выдержу всё это. Я… я ещё не готова быть тобой.

Королева сжала её руки крепче, почти до хруста, передавая через боль свою силу, свою волю.

— Мелисса, послушай меня, — голос звучал громко и решительно. — Все боятся. Никто не знает, что будет завтра, и всё же люди идут вперёд. То, что делает тебя особенной, — это не сила, а храбрость. Ты умеешь идти вперёд, даже когда страшно до тошноты. Ты умеешь рисковать всем ради других и потому справишься с любыми трудностями, какие бы ни ждали. Я верю в тебя. Верь и ты.

Девушка сглотнула ком, вставший в горле, чувствуя, как оно сжимается от нахлынувших, противоречивых эмоций. Впервые за долгое, очень долгое время она услышала не приказы, не уроки, не ожидания, а простые, но такие нужные слова поддержки.

— В тебе больше, чем ты думаешь. Больше, чем ты пока способна понять и принять. Ты справишься, я это знаю. И если однажды станет так больно, что захочется сдаться, вспомни, ради чего всё это.

Мелисса кивнула, сглотнув так громко и сдавленно, что этот звук отозвался крошечным эхом в давящей тишине зала. Ком в горле стал тугим, непробиваемым узлом. Она смотрела на мать сквозь набежавшую мутную пелену слёз и изо всех сил старалась сдержать рыдания. Ресницы её дрожали.

Сицилия стояла перед ней прямо и непоколебимо, несмотря на слабость, что угадывалась в каждом движении, в каждом вздохе. Лицо её было бледным, почти прозрачным, но в глазах горело тепло.

— Такова наша жизнь, Мелисса, — проговорила она тихо, и в её голосе звучала не грусть, а спокойное, горькое принятие неизбежного. — Мы живём, дышим, встаём каждое утро ради Атреи, и уходим тоже ради неё. Ни о чём не жалей. А теперь… начнём. Мы не дадим врагам ни единого шанса разрушить Грань, пока я дышу.

— Это… это будет больно? — прошептала она, и её голос мелко дрожал, выдавая всю глубину детского, неискоренимого страха.

Королева ответила не сразу. Она медленно, с бесконечной осторожностью подняла ладонь, провела по голове дочери, ощущая шелковистость белоснежных волос, затем аккуратно, с материнской заботой, заправила выбившуюся прядь за ухо. В этом простом прикосновении было столько нежности и прощания, что девушка едва не рухнула в её объятия, желая спрятаться, убежать, отдалить то, что вот-вот должно случиться.

— Совсем нет… — ласково, с лёгкой улыбкой сказала она. — И помни… Мы с отцом любим тебя больше всего на свете.

Эти слова были слишком простыми, чтобы быть ложью, и слишком редкими, чтобы быть обыденностью. Они прозвучали как последний, самый дорогой подарок. Горячие, неудержимые слёзы покатились по щекам Мелиссы, оставляя влажные, солёные следы на бледной, холодной коже. Сицилия закрыла глаза, сделала последний, глубокий вдох и снова сжала её руки так крепко, что кости заныли. В этот миг Каменный зал будто замер, даже воздух стал недвижимым, словно сама древняя тьма вокруг затаила дыхание в напряжённом ожидании.