Книга Хранители Севера. Хаос, страница 162 – Оливия Мун

Она заговорила. Слова лились на древнем, забытом наречии силы, и её голос приобрёл неестественную глубину и мощь. Тихий шёпот быстро нарастал, превращаясь в оглушительный гул, от которого дрожали камни под ногами. Она взывала к силе, приказывала, повелевала, и Хаос ответил. Он вырвался из неё яростным чёрным штормом. Тёмные, извивающиеся, как змеи, символы проступили на её коже, поползли по рукам и шее. Сицилия выпрямилась, тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, но она не прекращала шептать, подчиняя дикую энергию последним усилием несгибаемой воли.

Мелисса в немом ужасе наблюдала, как тёмные, пульсирующие потоки устремились к ней по сцепленным рукам. Она не могла отпрянуть — хватка матери была железной. Когда первый символ коснулся её кожи, она вскрикнула. Боль пронзила тело, будто раскалённая стальная спица вошла прямо в сердце и растеклась по венам яростным, прожигающим огнём. Она инстинктивно согнулась, до крови закусив губу, но агония лишь нарастала. Второй пронзительный крик вырвался из её груди. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, выгнув спину. Звук, сорвавшийся с пересохших губ, эхом взметнулся под самые тёмные своды, заставив содрогнуться даже камень.

Наставники за золотистым барьером вздрогнули как один. Лестар опустил голову, сжав челюсти до хруста. Ему потребовалась вся его легендарная воля, вся сила духа, чтобы не закричать вместе с ней, не броситься вперёд и не остановить это.

Внезапно в зале, где не было сквозняков, поднялся ледяной ветер. Волосы девушки взметнулись вверх, а свет вокруг стал призрачно-золотым. Защитный барьер вспыхнул ярче, окрашивая чёрные стены в тревожные, мечущиеся оттенки. Сицилия не останавливалась и не могла остановиться. Из уголка сжатых губ потекла алая струйка, капнув на белоснежное платье ярким пятном. Она тоже страдала, чувствовала, как её собственная душа, её сущность разрывается на части и безвозвратно уходит, перетекая в дочь. Лишь сейчас, в этот адский миг, она по-настоящему поняла, что пережила её собственная мать, передавая ей эту силу, эту ношу. Как же она тогда, много лет назад, солгала ей, своей маленькой дочери, сказав, что это не больно. Уголки окровавленных, бледных губ дрогнули в горькой, прощальной усмешке. С каждой секундой, по мере того как Хаос покидал её тело, наполняя Мелиссу, она слабела. Сила уходила без остатка, унося с собой последние крупицы жизни.

Мелисса кричала, и её тело пылало внутренним неукротимым огнём — эта боль была несоизмеримо сильнее всего, что она испытывала во время первой инициации. Воздуха не хватало, в груди свистело и горело, глаза заволакивало кровавой пеленой, и сквозь неё она едва различала расплывчатый, колеблющийся силуэт матери.

Сицилия произнесла последние слова ритуала. На её лице, обращённом к дочери, не было страха, только тихая усталость. Щёки впали, благородная кожа приобрела землистый серый оттенок. Она попыталась улыбнуться в последний раз, передать что-то, но лишь уголки губ судорожно дёрнулись, не подчиняясь. Глаза, эти пронзительные синие озёра, медленно закрылись, и она рухнула на каменный пол.

Девушка закричала снова, но на этот раз не от физической, прожигающей плоть боли, а от удара, разорвавшего её изнутри, из самого сердца. От горя, хлынувшего лавиной. От острого осознания невосполнимой потери. От пустоты, которая пронзила душу с холодной, безжалостной точностью клинка.