Книга Королева меняет цвет, страница 171 – Татьяна Миненкова

Тимур подходит ещё ближе, наклоняется. Я знаю эти штучки — давить нарушением личных границ. Сама проделывала такое с Косей. И не только с ней. Поэтому поддаваться не собираюсь, несмотря на то что эта вынужденная близость приносит ощутимый дискомфорт.

— Не такой. Хочешь узнать, что будет, если я по-настоящему его отпущу?

В его голосе угроза, и я вспоминаю слова Лиса о том, что Тим опасен. Сейчас он опасен, да. Я это чувствую. Затылок знакомо покалывает. Но показать страх — значит поддаться. И я не собираюсь этого делать.

— Нет. Хочу, чтобы ты ушёл из женской раздевалки, Тим, — отвечаю я с нажимом, смело встречая его взгляд.

Но ему не нужен был мой ответ. Вопрос, судя по всему, был риторическим. Потому что Тим чётко выговаривает:

— Вот. Что. Будет.

После этого он обеими руками захватывает ворот моей куртки и, притянув к себе, целует. Этот поцелуй сильно отличается от моего первого поцелуя — мокрого и неуверенного. Нежным поцелуям Лиса, вызывающим мурашки и сладкую дрожь, он тоже в подмётки не годится. Тим сминает мои губы своими, жёстко и грубо. И держит так крепко, что упираясь руками ему в грудь, не отодвинуться. Я вся в этот момент превращаюсь в статую, а разжать мои губы не получилось бы и плоскогубцами.

Оттолкнуть Шестакова получается лишь до крови укусив за губу. После этого он не только отпускает, но и отшвыривает меня, заставив пребольно удариться спиной о шкафчики, ответившие недовольным дребезжанием.

— Придурок, — выплёвываю я, пока Тим стирает с прокушенной губы кровь ладонью и смеётся.

И смех у него такой злой, обидный. Он всегда таким был? Или я только сейчас заметила? Жду, что Шестаков скажет что-то в ответ на оскорбление, но он уходит, не собираясь ничего объяснять. Хотя куда больше его объяснений мне хочется прополоскать рот с мылом, или с хлоркой, или с кислотой. Лишь бы выжечь с губ привкус мяты, сигарет и унижения.

Да, оказывается, поцелуи бывают ещё и вот такими: издевательскими, оскорбительными, насмешливыми. Они оставляют внутри ощущение горечи, уязвимости и желание расплакаться, перечеркнув собой весь отличный день, прожитый до этого. И, прежде чем уйти домой, я действительно долго полощу в раковине рот. Вечер действительно испорчен. Надеюсь, его спасёт сообщение от Лиса, когда он его пришлёт.

— Ты ещё что здесь делаешь, Полудурошная? — ворчу я, неожиданно встретив в коридоре Полуянову.

Ксенька не рада мне так же, как и я ей. Она язвительно отзывается:

— Тебя это не касается, Ниса-крыса.

Посчитав разговор на этом законченным, я тороплюсь домой, потому что там можно будет прополоскать рот чем-нибудь посущественней, а может даже почистить зубы. И я впервые чищу их десять минут вместо положенных двух, пока язык не начинает щипать от пасты.

Оказывается, пока я занята этим важным делом, оставленный на тумбочке спальни телефон пиликал почти беспрестанно. Даже Арт, разбуженный такой внезапной активностью, встал на задние лапки и теперь удивлённо принюхивается к мигающему гаджету.

Мне принюхиваться не нужно. Кожу на затылке колет мелкими острыми иголками, когда я беру телефон в руки, и сообщений в нём столько, что даже заставки с нашим фото совсем не видно. И, судя по ежесекундно всплывающим окошкам, я не найду в классном чате, ничего хорошего.