Книга Королева меняет цвет, страница 172 – Татьяна Миненкова

Приходится удостовериться в этом наверняка. Предчувствие не обмануло. Сообщения сыпятся после того, как Полуянова скинула в чат фото. Всего одно фото, без объяснений. Но кому нужны объяснения, если и так понятно, что на нём мы с Шестаковым целуемся в раздевалке? То, что Тим притягивает меня к себе за ворот куртки, не выдаёт истинных эмоций, как и то, что я упираюсь руками ему в грудь. На снимке поцелуй не выглядит унизительным и вынужденным, а выглядит даже страстным — словно мы оба отпустили контроль, а не он один.

Блин-малин. Под картинкой две галочки — я последняя, кто её посмотрел. Все одноклассники, в том числе Князев, успели полюбоваться произошедшим раньше меня, а теперь выдвигают массу очевидных и невероятных теорий на этот счёт, зло подшучивают над тем, что День влюблённых расставил всё на свои места. Лис теорий не выдвигает. Молчит. Но чего сейчас будет стоить моё признание?

Поэтому я просто до полуночи жду от него сообщения, раз за разом разблокируя телефон с поцелуем на заставке, но засыпаю, так и не дождавшись.

[1] Обе группы — исполнители к-попа из Южной Кореи.

[2] Ос — многозначный термин, который используется как выражение согласия, понимания или приветствия. Может заменять «да». Но поскольку происходит от японского «оши шинобу» (терпеть, настаивать) является символом упорства и настойчивости и в более широком смысле означает готовность к преодолению трудностей и самосовершенствованию.

17 февраля, понедельник

The Dadkness is Coming — Oshins, Neutopia

Я впервые иду в школу так рано, потому что знаю — Князев будет ждать меня, и он ждёт.

За выходные Лис так и не написал мне и не позвонил, а из классного чата я удалилась сама, чтобы не читать очевидных и невероятных теорий. Мне неинтересны чужие мнения. Важно лишь мнение того, кто стоит сейчас на школьном крыльце, сунув руки в карманы белой куртки.

В голове неоновыми надписями вспыхивают отрывистые, беспорядочные мысли. Мы должны были встретиться вчера. Мы должны были встретиться не так. Я должна была бежать к нему, рискуя поскользнуться на замёрзших за ночь лужах, а вместо этого иду как на собственную казнь. Может, так и есть. И всё же, иду. Так, словно между нами невидимая ниточка натянута, и она с каждой секундой меньше и меньше, пока я поднимаюсь по обледенелым ступенькам крыльца и останавливаюсь напротив. Молчу.

Жду, что он скажет, что потребует объяснений, но Князев тоже молчит, и так знакомо пахнет летом, что я теряюсь. Просто смотрю на него, ещё больше увеличивая уровень напряжения.

— Ниса, — тихо произносит он, а я пытаюсь понять, что сулит мне такое начало разговора.

Моё имя слишком короткое, чтобы можно было по интонации определить настроение говорящего. С другой стороны, я не «Романова» — это хорошо, но и не «Ниса-киса» — это плохо. Он не целует меня и не обнимает — это тоже плохо, но и не обвиняет с ходу — это хорошо. Блин-малин. Не выдерживаю:

— Ждёшь объяснений?

— А они есть? — интересуется Князев непривычно бесцветным тоном.

Значит, всё-таки обвиняет. Что же, прокурор из него когда-нибудь получится хороший. Такой, что от одного тяжёлого взгляда преступники будут садиться в тюрьму и сами закрывать за собой дверь. Но у меня есть семнадцатилетний опыт общения с судьёй — не считая тех трёх лет, что мы не общались.