Книга Королева меняет цвет, страница 177 – Татьяна Миненкова

— Ну ты уж терпи как-нибудь тогда. — Мне его даже жалко отчего-то становится. — Хочешь, я даже буду молчать, чтобы облегчить тебе задачу?

— Не хочу, — Продолжает брюзжать Никита. — Потому что я сам не могу молчать!

И когда мы начинаем скользящими приставными шагами двигаться по квадрату, он действительно не собирается останавливаться:

— Вот представь себе, Романова, у меня был друг. Лучший, мы с первого класса не разлей вода. Но стоило тебе к нам перевестись, как друга у меня практически не стало. Лиса как подменили. Он же сам не свой с первого дня твоего появления здесь. И только я успел с этим смириться — пришлось пересаживаться от Кати к нему, а всё почему? Правильно, Романова, снова ты!

— Ай! — вскрикиваю я, потому что в порыве негодования Никита сбивается с шага и наступает мне на ногу. — Следи за счётом!

— Вот даже извиняться не буду! — Он с трудом подстраивается под верную комбинацию движений и возвращается к прерванному монологу: — Стоило вам с Лисом помириться — так вы снова рассорились, и теперь снова вместо Кати рядом со мной — ты! И у меня ни друга, ни девушки! Ай, Романова, следи за ногами!

— Извиняться не буду! — весело цитирую я.

Гневная Шумиловская тирада отчего-то улучшила моё настроение. Значит, Катя хочет нас помирить? Но почему она мне об этом не сказала? Хотя, когда бы она сказала, если после ссоры с Князевым я снова автоматически стала воспринимать всех ашек в штыки? Блин-малин.

— Расскажи мне тот секрет про Князева, который все так старательно от меня скрывают, — прошу я, посерьёзнев, и уточняю: — О том, почему король ашек Лис, а не ты.

— Серьёзно? — Брови Шумилова, наконец, отклеиваются друг от друга, но тут же удивлённо взлетают вверх. — Какая же ты наглая, Романова! Где в моих словах ты нашла намёк на то, что я собираюсь хоть в чём-то тебе помогать?

Я со вздохом смотрю на Ватутину и Князева. У них дела с танцами явно обстоят лучше — ни оттоптанных ног, ни выяснения отношений. Зато Крапивин с Полуяновой тоже ругаются. А Боря Лукин то и дело наступает на ноги Юльке. Левакова путается в движениях, а Хмыловский умудряется спотыкаться сам об себя.

— Нигде, Никит, — признаю́сь я, заставив себя поверить, что Шумилов мне не враг. — Просто я люблю его.

Брови Ника, которые, казалось, уже не могут подняться выше, поднимаются так, что сдвигают родинки на лбу. Но я и сама удивлена, что вторым человеком, которому я признаю́сь в любви к Лису, снова становится не Лис, а Шумилов. Видимо, когда эти невыговариваемые слова долго держишь внутри, они начинают срываться с губ когда надо и не надо.

— Бли-и-ин, — тянет собеседник. — Правда?

Поскольку вернуть сказанное уже никак нельзя, я бесхитростно киваю.

— Ага. Только ты ему не говори, ладно?

— Ладно. — Он ошарашенно соглашается и в очередной раз сбивается с шага. Не обращая внимания на это, продолжает: — Тогда я расскажу тебе всё-таки. Думаю, что в твоём случае можно.

Надо же, оказывается, моё несвоевременное признание приносит пользу. Вся обращаюсь в слух и от волнения снова наступаю партнёру на ногу.

— Ниса! — шипит Никита, но рассказать мне правду от этого, к счастью, не передумывает: — В первом классе я ещё не ходил на рукопашку. И вообще, был довольно хилым. Войны между ашками и вэшками в сентябре тоже ещё не было, мы ведь ещё в школе толком не знали друг друга. Даже одноклассники тогда казались чужими. И, представь себе, однажды по дороге домой меня подловил Шестаков — уже тогда задиристый и хулиганистый. Он дразнился из-за родинок и требовал отдать карманные деньги, даже ударил в живот. Я тогда, представь себе, даже расплакался. И не знаю, что было бы, если бы не появился Лис. Он был таким же мелким, как я и Шестаков, но совершенно ничего не боялся. Он уже тогда был, как сейчас, рассудительным, правильным, справедливым. Князев не испугался драки и подбил королю вэшек глаз.