Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 112 – Николай Животов

Наконец гроб подняли и понесли из церкви. Коркина рванулась вперед и грохнулась на пол без чувств.

Предание праха земле происходило в ее отсутствие.

На допросе у следователя Елена Никитишна дала пространное показание, во всем обвиняя только себя:

— Ради меня, ради моей свободы был убит Смулев, и я одна хочу нести ответственность! Мертвые сраму не имут, а Макарка-душегуб, если он и жив, был наемный убийца, и о нем не стоит говорить. Одна я, только я за все в ответе! Наденьте скорее на меня кандалы, бросьте в тюрьму меня, предайте анафеме, только отмщена была бы память покойного.

Она говорила резко, почти кричала, глаза горели лихорадочным огнем, дыхание было прерывистое.

— Вы постарайтесь успокоиться, – упрашивал следователь. – Нам не нужно вашего самообвинения. Мы сами узнаем всю правду.

Коркину отвели в отдельную камеру. Правосудию нужно было не только принять меры к розыску Макарки-душегуба, но восстановить картину супружеской жизни Смулевых и обстоятельства, при которых совершилось преступление.

Владелец дома, в котором все время жил Смулев, рассказал приблизительно следующее:

— Онуфрий Смулев на двадцать три года старше своей жены, и по виду это был болезненный, раздражительный старик, который вел замкнутый, уединенный образ жизни и не имел не только никого близких, но даже простых знакомых. У него даже прислуга не могла уживаться.

— Как же он жил с женою?

— Елена Никитишна была истинной мученицей: она безропотно несла свой крест; веселая, бойкая девушка превратилась в сиделку, сестру милосердия и безответно выслушивала постоянное брюзжание больного старика. Только когда он уезжал в Петербург или за границу, она отдыхала.

— Как вела она себя без мужа?

— Очень скромно. Говорили о какой-то связи с чиновником, но об этом я ничего не знаю. Вообще, если бы такая связь была, то никто не стал бы обвинять молодую женщину.

— Чем вы объясните, что родители выдали дочь за такого старика?

— Смулев был богат. К тому же думали, что он долго не проживет.

Дядя Коркиной, старик-купец, сказал:

— Я готов отдать голову на отсечение, что моя племянница не могла совершить убийства: это кроткая, добрая девушка, которая понятия не имела о жизни и никогда мухи не обидела! Она ни разу даже не пожаловалась на мужа, терпеливо все переносила и вполне покорилась судьбе.

— Но она обвиняется в сообщничестве и сама принесла повинную.

— Помилуйте! Какое же сообщничество! Смулев исчез двадцать второго октября тысяча восемьсот… года. Теперь оказывается, что в этот день он был убит, а Лена в этот день слегла в горячке и три месяца была между жизнью и смертью. После полгода она глаз не осушала от слез! Может быть, у нее были какие-нибудь подозрения, она знала что-нибудь, но как же пособничать она могла, лежа без памяти?

— Точно ли вы знаете число и день?

— Справьтесь у врачей, которые лечили, по сигнатуркам аптеки, наконец, у прислуги, соседей.

— Но могла она заболеть сейчас после убийства?

— Нет, не могла. Покойный Смулев приходил двадцать первого октября поздно вечером к родителям жены и ко мне жаловаться, что Лена исчезла. Мы ходили с покойным братом искать ее в доме и не нашли. Утром Смулев собирался ехать в Петербург и уехал (или его убили), а Лену нашли в саду без чувств. Врач говорил, что она пролежала всю ночь. Значит, она лежала в то время, когда мы со Смулевым искали ее в доме. Как же могла она участвовать в убийстве?