Книга Верой и Правдой, страница 145 – Александр Ольшанский

Денис отвернулся. В глазах у него стояли слёзы – от ветра, от бессильной ярости, от горечи потери. Пашка пожертвовал собой, чтобы они успели. Теперь долг Дениса – не дать этой жертве оказаться напрасной. Он схватил вёсла и изо всех сил налег на них, уходя в серую, холодную дымку невского устья, к Галерной гавани, где его ждали жена и сын, и где теперь нужно было думать не о спасении, а о мести и окончательной победе. Цена, которой уже стала непомерно высокой.

Павла Красина привезли в санях с завязанными глазами, брошенным на дно, как тюк с товаром. От ударов по лицу и рёбрам всё плыло перед глазами, густая кровь запекалась на губах и в ноздрях. Он не кричал, лишь хрипел, когда очередной тычок сапогом попадал в уже разбитый бок. Он почти не чувствовал холода, лишь жгучую, разлитую по всему телу боль и липкий ужас от понимания, куда и к кому его везут.

Когда с него сорвали повязку, он осмотрелся в низком, каменном подвале с земляным полом. Воздух был спёртым, пахнущим сыростью, затхлой соломой и чем-то ещё – сладковатым и тошнотворным, как запах старой, несвежей крови. Единственный свет давала лучина в железном светце на столе, за которым сидел человек. Не князь Голицын, а другой – молодой, чистенький, в мундире капитана гвардии, но с бесцветными, холодными глазами писаря. Это был следователь Тайной канцелярии.

В углу, на табурете, сидел дьячок с гусиным пером и стопкой бумаги, готовый записывать. В самом дальнем конце подвала, в глубокой тени, Пашка смутно различил ещё одну фигуру, неподвижную и молчаливую. Он не видел лица, но чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Это был Голицын. Князь не удостоил его своим прямым присутствием, но наблюдал.

— Имя, звание, место жительства, – без предисловий, ровным, безразличным тоном начал следователь.

Пашка, стоял на коленях, его не удостоили даже скамьи. Он попытался собраться с мыслями, нужно было держаться легенды. Ради Дениса, ради сестры с ребёнком.

— Павел Сидоров, крестьянин, конюх у князя Голицына, – выдавил он сквозь опухшие губы.

— Врёшь, – спокойно сказал следователь. – Ты – Павел Красин, беглец из-под Архангельска, сообщник вора и государственного преступника Дениса Калмыкова. Ты помогал ему в краже ценной собственности его сиятельства князя. Где кубок?! Говори! Где Калмыков? Где его жена и сын?

Пашка почувствовал, как холодный пот смешивается с кровью на спине. Они знали всё. С самого начала.

— Не знаю… никакого Калмыкова… – пробормотал он. – Какие кубки, ваше благородие?

Следователь вздохнул, как человек, уставший от глупого упрямства. Он кивнул стоявшим у дверей двум рослым тюремным сторожам в чёрных кожаных фартуках.

— Уговорить.

Первый день стал бесконечным кошмаром, составленным из коротких вспышек нечеловеческой боли и долгих периодов оцепенения, когда его оставляли одного в темноте, чтобы страх и ожидание сделали свою работу. Его били толстыми, сплетёнными из сыромятной кожи плётками-«кошками» – они не рвали кожу, как кнуты, но оставляли страшные кровоподтёки, от которых тело ныло и горело огнём. Его подвешивали на дыбе, выкручивая суставы в плечах, и сухой, щелкающий хруст смешивался с его собственным хриплым воплем, вырывавшимся помимо воли.

Через какое-то время в ход пошли более изощрённые методы. Ему зажимали пальцы между дощечками и медленно сдавливали винтом. Боль была острой, нарастающей, сосредоточенной в косточках, и от неё невозможно было отвлечься. Ему лили ледяную воду на голову, заставляя задыхаться, а потом подносили вплотную к лицу жаровню с раскалёнными углями.