Книга Верой и Правдой, страница 146 – Александр Ольшанский

Всё это время следователь задавал одни и те же вопросы, иногда меняя порядок, иногда делая вид, что перескакивает на другую тему. Где Калмыков? Кто ещё с вами? Где ваше убежище?

Пашка держался. Он цеплялся за единственную мысль: молчать. Каждый новый удар, каждый новый визг расходившихся костей был платой за жизнь Дуняши и Алёши. Он видел их лица, видел, как Дуняша качает сына, как Денис смотрит на него с доверием. Он мысленно повторял, как молитву: «Только не они. Всё что угодно, только не они».

К вечеру первого дня его, полуживого, окровавленного, с вывихнутыми пальцами и распухшим лицом, бросили в соседнюю, совершенно тёмную каморку. Холодный каменный пол, ни соломы, ни воды. Боль стала его единственной вселенной. Он лежал, всхлипывая, как ребёнок, и чувствовал, как воля, та самая стальная поморская воля, начинает давать трещины под напором животного страха. Он хотел, чтобы это кончилось. Любой ценой.

Утром второго дня его снова привели в ту же комнату. Следователь сидел за столом, чистил перочинным ножиком ноготь. В тени, в углу, сидела молчаливая фигура. Князь Голицын.

— Ну что, Павел, одумался? – спросил следователь безразлично. – Или продолжим?

Пашка молчал, опустив голову. Его язык был распухшим, говорить было трудно.

— Мне жаль тратить время, – сказал следователь. – У нас есть свидетели, которые видели, как ты с Калмыковым и его женой скрывались в Соломбальской слободе. В доме боцмана. Мы знаем, что вы там жили. Знаем, что оттуда вы ходили в Кунсткамеру. Вопрос лишь в том, куда перебрались потом. Ты скажешь. Рано или поздно.

Соломбальская слобода. Дом боцмана. Они знали. Значит, Дуняша и Алёша уже не там. Слава Богу. Но это знание ослабило его. Если они уже нашли старую квартиру, может, стоит сказать про пустующую избу возле Смоленского, о которой как-то упоминал сын боцмана, чтобы они отстали?

— Ладно, ладно, – хрипло прошептал Пашка, не поднимая глаз. – Скажу… про дом в слободе.

— Мы уже это знаем, – нетерпеливо перебил следователь. – Дальше.

Пашка замер. Его мозг, затуманенный болью, лихорадочно работал. Нужно дать что-то, что выглядело бы правдоподобно, но не приведёт к ним.

— После… после слободы… перебрались в избу у Смоленского поля… С рыжим забором. Там… там они, может, и сейчас.

Он выпалил это быстро, надеясь, что это удовлетворит палачей. Следователь переглянулся с тенью в углу. Тень едва заметно кивнула.

— Они сейчас там, кубок с ними? – быстро спросил следователь.

— Не могу знать… – Пашка почувствовал, как его прошибает холодный пот. – Может, уж подались оттуда. Куда – не знаю. Клянусь.

Наступила пауза. Следователь что-то записал. Потом поднял глаза.

— И всё-таки твоя сестра с ребёнком и Калмыков… куда могли направится оттуда?

— Не знаю… Ранее сказывали, что будут пробираться к Ладоге… Или в Новгород… Куда точно, честное слово, не знаю!

Он лгал, и лгал отчаянно, смешивая правду с вымыслом. Его голос дрожал, слёзы, наконец, прорвались наружу, смешиваясь с кровью и соплями. Это был крах. Не физический – моральный. Он сломался и начал говорить. Но в этом потоке вымученных признаний была и своя, отчаянная хитрость. Он не сказал ни слова про настоящее убежище у Галерной гавани, ни слова. Он выдал пустышку, уже ненужную, надеясь купить время.