Книга Измена. Верни мне нас, страница 2 – Елена Валерьева

— Добрый день, — пропела одна из них, скользнув взглядом по моему пальто, сумке и лицу. Оценила быстро и, судя по смене интонации, одобрила. — Чем можем помочь?

— Нам нужно платье на выпускной, — сказала я, слегка подтолкнув Карину вперед. — Для юной леди. Элегантное, современное, но без этого нынешнего безумия, когда платье больше похоже на недоразумение из двух лоскутов и провокации.

— Мам…

— И чтобы в нем можно было сидеть, дышать и существовать без угрозы уголовной ответственности за развращение общественности, — невозмутимо закончила я.

Консультантки с профессиональной улыбкой закивали, а Карина одарила меня тем самым взглядом, в котором сливались любовь, стыд и смирение с судьбой.

Ее увели к примерочным, а я опустилась в мягкое кресло у зеркала и попросила двойной эспрессо.

Пока ждали кофе, я посмотрела на себя.

Сорок лет.

Внутри это число звучало как удар двери, закрывающейся за спиной. Как будто где-то там, за невидимой чертой, осталась та Алла, которая могла сорваться ночью гулять по городу, смеяться до слез, целоваться под дождем и верить, что любовь — это не ежедневная работа, не договоренность и не компромисс, а катастрофа, от которой хочется только одного: никогда не спасаться.

Из зеркала на меня смотрела красивая женщина. Я это знала. И не из ложной самоуверенности — просто факты. Хорошая фигура, четкие скулы, дорогая стрижка, ухоженная кожа, спокойная осанка, взгляд человека, который умеет входить в комнату так, чтобы его заметили.

Но в этих глазах поселилось что-то нехорошее.

Пустота? Нет. Пустота слишком проста.

Скорее усталость, смешанная с внутренним холодом. Будто кто-то много лет подряд открывал во мне окно зимой и забывал закрыть. И я научилась жить на сквозняке.

Телефон завибрировал в сумке.

На экране высветилось: Муж.

Даже не «Игорь». Просто — муж.

Я несколько секунд смотрела на это слово и вдруг подумала, что иногда самый страшный диагноз для брака — когда имя исчезает, а роль остается.

— Да, — ответила я.

— Алла, привет, — голос Игоря был ровным, низким, привычным до боли. — Вы где?

— В «Гостином дворе». Ищем Карине платье на выпускной.

— Я заезжал домой, вас нет.

— Потому что мы не умеем телепортироваться, — сухо сказала я.

Пауза.

— У меня вечером важные переговоры, — произнес он тем самым тоном, которым мужчины обычно сообщают о вещах, заранее не подлежащих обсуждению. — Вернусь поздно. Может, очень поздно.

Я закрыла глаза.

Важные переговоры. Поздно. Очень поздно.

У некоторых слов есть запах. Эти пахли чужими духами, гостиничными простынями и враньем, которое повторялось так часто, что почти стало семейной традицией.

— Как обычно, — сказала я раньше, чем успела остановиться.

Снова пауза. Уже тяжелее.

Где-то на другом конце города мой муж, вероятно, поморщился, провел рукой по лбу и посмотрел в окно так, словно это я усложняю его и без того непростую жизнь.

— Алла, не начинай.

— Я и не начинаю, Игорь. Это уже давно все идет без пролога.

— Ты прекрасно знаешь, какая сейчас ситуация.

— Да, — ответила я, глядя на светло-голубое платье в руках консультантки. — Я прекрасно знаю, какая у нас ситуация.

Он молчал.

И я тоже молчала. Потому что если бы я сказала еще хоть слово, в моем голосе проступило бы то, чего я не могла себе позволить: боль. А боль — это слабость. Особенно когда тебя уже давно не выбирают.