Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 3 – Алимран Абдинов

Вечером, на постоялом дворе, я пересказала всё Адриану — он имел право знать, в конце концов, дракон орал свою тайну при нём. Герцог выслушал молча, глядя в огонь камина, и сказал только:

— Значит, тот, кто тебя позвал, — во дворце. И тот, кто гасит магию, возможно, тоже.

— Возможно, это один и тот же человек, — сказала я. — А возможно, два разных. И мы не знаем ни того, ни другого.

— Знаем главное. — Адриан повернулся ко мне, и в серых глазах отражался огонь. — Тебя втянули в это без спроса. Дважды: сначала из твоего мира, теперь — в столицу. И если кто-нибудь там решит, что зверолекарь Василиса — удобная фигура, которой можно жертвовать... — Он не договорил. Желваки на скулах сказали окончание за него.

— Адриан. Я еду лечить птицу, а не воевать.

— Я знаю. Поэтому воевать, если понадобится, буду я. — Он помолчал и добавил, глядя в сторону, тем особым деревянным тоном, каким говорил всё личное: — Я обещал ухаживать без крыльев. Но охранять я буду со всеми крыльями, какие у меня есть. Это не обсуждается.

— Так точно, ваша светлость, — сказала я, пряча улыбку.

Он покосился на меня — проверить, не издеваюсь ли. Я издевалась, конечно, но нежно, а этого он пока не различал. Ничего. Научится.

Утром четвёртого дня дорога взобралась на гребень холма, и Финн, высунувшийся в окно кареты, ахнул так, что проснулся даже Пельмень.

Внизу, в широкой долине, в петле сверкающей реки, лежал Драгенхольд.

Белые стены. Белые башни. Черепичные крыши цвета старой меди, сотни шпилей, мосты, парки, королевский дворец на скале над рекой — весь из светлого камня, легкий, будто вырезанный из кости. Над самой высокой башней дворца, в резной каменной чаше размером с дом, горел огонь. Его было видно даже отсюда, за много вёрст, — Вечный Огонь, отражение пламени королевского феникса, маяк, который, как рассказал мне Адриан, не гас ни на мгновение уже триста лет. По нему сверяли часы. По нему моряки находили путь в устье реки. Про него говорили: «Пока горит Огонь — стоит королевство».

Я смотрела на маяк и чувствовала, как по спине ползёт холод.

Огонь горел. Но даже отсюда, издалека, было видно: он не пылал, а тлел. Дрожал. Приседал под ветром, как пламя свечи на сквозняке, — пламя, которому по всем легендам полагалось быть ровным, как рассвет.

А по дороге навстречу нам тянулись люди — телеги, семьи с узлами. Не беженцы ещё, но уже почти. И каждый, проходя мимо, оглядывался на дрожащий огонёк над городом.

«Плохо дело», — тихо сказал Пельмень у меня в голове, и впервые за всё наше знакомство в его голосе не было ни капли иронии. —«Я такой огонь уже видел. Сто лет назад. Так горела моя бабушка. За месяц до конца».

— Значит, месяца у нас нет, — сказала я вслух. — Финн, убери серебряки. Пельмень, ты виверн. Адриан... — я высунулась в окно кареты и махнула рукой всаднику на грифоне, кружившему над дорогой. — Едем быстрее!

Королевский дворец Драгенхольда встретил нас так, как и положено встречать спасителей отечества: нас три часа мариновали в приёмной.

Точнее, мариновал нас один конкретный человек — мэтр Багль, главный церемониймейстер двора, сухой господин с лицом человека, у которого постоянно ноют все зубы разом. Мэтр Багль выяснил, что у меня нет ни титула, ни герба, ни рекомендательных писем от трёх благородных фамилий, и впал в тихую панику, потому что протокол не предусматривал приёма королём «просто Василисы».