Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 4 – Алимран Абдинов

— Может быть, — страдал он, листая толстенную книгу церемоний, — вас можно провести как «иноземную мастерицу»? Нет, мастериц принимают по четвергам... Как «просительницу»? Но просительниц не пускают дальше второй залы... Госпожа, ну должен же у вас быть хоть какой-нибудь статус!

— У неё есть статус, — сказал Адриан голосом, от которого в приёмной завяли цветы. — Её вызвал король. Лично. Указом. Спасать феникса. Какая страница вашей книги предусмотрена для этого?

— Для этого... — мэтр Багль полистал книгу и совсем поник. — Для этого не предусмотрено ни одной страницы. За триста лет феникса ни разу не приходилось спасать.

— Поздравляю, — сказала я. — Вы присутствуете при историческом моменте. Впишете новую страницу. А теперь, пожалуйста, отведите меня к пациенту, пока новая страница не превратилась в некролог.

Мэтр Багль побледнел, схватился за сердце, но с места сдвинулся. Правда, по дороге нас ждало ещё одно испытание: регистрация «животных, допущенных во дворец». Вихря вписали мгновенно — боевые грифоны кавалерии в списках значились. А вот на Пельмене, восседавшем у меня на плече, церемониймейстер завис.

— Это... что?

— Виверн, — сказала я ровно. — Комнатный. Декоративный.

Пельмень на моём плече окаменел. Я почти слышала, как трещит его самолюбие.

— Комнатный виверн, — повторил Багль, вписывая. — Окрас... изумрудный. Особые приметы...

«Скажи ему: особая примета — испепеляющий взгляд, от которого дохнут церемониймейстеры».

— Приметы: прожорлив, — сказала я.

Так единственный дракон по эту сторону Пелены был официально зачислен в реестр дворцовой живности между левреткой камергера и попугаем третьей фрейлины. Пельмень не разговаривал со мной до самого тронного зала. Это были лучшие двадцать минут дня.

Король Освальд Второй оказался совсем не таким, каким я представляла себе короля.

Я ждала кого-то вроде мэтра Багля, только в короне. А в огромном кресле у окна — не на троне, трон пустовал в глубине зала, — сидел большой, грузный, старый человек в простом тёмном камзоле, с седой гривой, с руками молотобойца и глазами человека, который неделю толком не спал. Перед ним стояла нетронутая тарелка с обедом. У ног лежали две старые гончие, положив головы ему на сапоги, — собаки всегда чуют, кому сейчас плохо.

— Зверолекарь Василиса, ваше величество, — начал Багль, — прибывшая по вашему указу из Эльстера, в сопровождении его светлости герцога Вэйланда...

— Багль, — сказал король, не поворачивая головы. — Выйди.

— Но протокол представления...

— Багль. — Король повернулся. — Вон.

Церемониймейстера сдуло. Король тяжело поднялся — он был на голову выше даже Адриана — и подошёл ко мне. Вблизи стало видно: глаза красные, у рта складки, как трещины в камне.

— Так это ты остановила грифонью чуму, — сказал он вместо приветствия. — Ту самую, которую сто лет считали карой богов.

— Это была не кара, ваше величество. Это был паразит. Кары богов не лечатся отваром золотолистника, а паразиты — вполне.

Король хмыкнул. Внимательно посмотрел на меня — так, наверное, он смотрел на новые мечи: годится или нет.

— Мне доносили, что ты дерзкая.

— Вам доносили правду, ваше величество. Хотите, чтобы я извинилась, или хотите, чтобы я посмотрела вашу птицу?

Позади меня тихо, обречённо выдохнул Адриан. Гончие у кресла подняли головы. А король Освальд Второй, гроза трёх сопредельных держав, вдруг усмехнулся — криво, устало, но по-настоящему.