Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 5 – Алимран Абдинов

— Птицу, — сказал он. — Дерзкая — это хорошо. Льстецов у меня полный дворец, а Цыпе они не помогли.

— Цыпе?..

— Фениксу. — Король отвернулся к окну, и голос у него сел. — Ему триста лет, у него титул длиной в милю — Августейший Пламень Династии, Свет Короны и что-то там ещё, спроси у Багля. А я зову его Цыпой. Мне было пять лет, я удрал от нянек в Огненный зал, а он... он спустился с жаровни и грел меня крылом, пока меня искали. Всю ночь. Знаешь, каково это — когда тебя, сопляка, греет крылом бессмертное существо, видевшее твоего прадеда? — Он помолчал. — Он грел всех нас. Три века. Моего отца. Моего деда. А теперь он умирает, и весь мой двор, все мои маги, все мои золотые горы не могут сделать ничего. Только смотреть.

Он повернулся ко мне, и я увидела то, что он прятал за грубостью: обыкновенное горе обыкновенного человека, у которого умирает самое старое и самое верное существо в его жизни.

Хозяин. Передо мной стоял не король. Передо мной стоял хозяин умирающего питомца. А с ними я работать умела.

— Ведите, — сказала я мягко. — Посмотрим, что можно сделать.

Огненный зал занимал всю вершину главной башни. Круглый, с высоченным куполом, с окнами на все стороны света, — и посреди него, на возвышении, стояла жаровня. Не жаровня даже — каменная чаша в человеческий рост, покрытая рунами, отполированная тремя веками огня.

В чаше, среди углей, сидел феникс.

Я видела его на гравюрах в книгах, которые успела проглядеть в Эльстере: огненная птица размером с лебедя, оперение — расплавленное золото с алым, хвост — хвост кометы, глаза — два солнца. Существо, при виде которого полагалось падать на колени.

В чаше сидела большая серая птица. Пепельные перья, местами до тусклой белизны, местами — просто голая кожа в проплешинах. Хвост, некогда огненный шлейф, свисал за край чаши грязноватой паклей. Огонь в чаше не горел — тлел: слабые язычки бродили по углям, как последние гости по опустевшему дому. И запах — я узнала его сразу, этот запах ни с чем не перепутаешь, я слышала его сотни раз в клинике у клеток тяжёлых пациентов: сухой, пыльный запах угасающего тела.

Феникс повернул голову на звук наших шагов. Медленно, с усилием, как очень старая, очень больная птица.

И посмотрел на меня.

Глаза у него остались прежними — не тронутые серостью, два озера расплавленного золота. И когда этот золотой взгляд встретился с моим, у меня внутри что-то ёкнуло — странно, невпопад, как будто я его уже... где-то...

Я моргнула. Наваждение прошло. Мало ли золотых глаз я видела — вон, на плече целый Пельмень сидит.

Пельмень, кстати, на плече окаменел снова — но уже не от оскорблённого самолюбия. Он смотрел на феникса, вытянувшись в струнку, и я чувствовала, как мелко-мелко дрожит его хвост у меня на спине.

«Так близко...»— прошептал он у меня в голове. —«Я думал, легенды врут. Женщина. Ты видишь то же, что и я? Это же...»

«Умирающая птица, — подумала я как можно твёрже, потому что дрожать сейчас было нельзя ни мне, ни ему. — Это умирающая птица, Пельмень. А я зверолекарь. Работаем».

Я подошла к чаше. Стража у дверей напряглась, король махнул рукой: пусть. Жрецы-огнехранители в алых балахонах — их было шестеро, они непрерывно молились по углам зала — уставились на меня с ужасом: к Пламени Династии никто не смел приближаться без обряда очищения, поста и трёхчасовой службы.