Книга Неверморе, страница 26 – Елена Ядренцева

Он рассказывал мне о белом городе. С первых дней этот город будто поселился с нами: раскинул улицы, зашумел старыми деревьями, наполнился шепотом и смехом – и навис угрозой. Если хоть кто-нибудь оттуда добрался бы в наши края…

— Там совершенно нет места таким, как ты, – рассказывал хозяин гор, лежа на спине и заложив руки за голову. Печь он всегда растапливал сам, но остальное – принести воды, принести хвороста, собрать ягод и отварить их, вымести сор (а дом при нем все время наполнялся сухими листьями, особенно дубовыми), выстирать нашу с ним одежду, выбить тюфяки, вынести дохлых мух, отмыть посуду, соскрести воск (он откуда-то вытащил славные свечи, только с них все время капало), прогнать лисиц, прогнать птиц, забить щели мхом заново, к зиме, – все это делала я. Я и сейчас считаю, что то была бы нормальная плата за гостеприимство, в конце-то концов, в его доме я и выжила, на его рябине, его изюме и сухарях, – была бы, если б не кружилась голова.

А этот говорил:

— Пока ты со мной – ничего не бойся.

Мне никто раньше так не говорил. Вот, пожалуй, что самое-то страшное – что я ему поверила. И там, где М. (а тут сравнения неизбежны, да простит он меня заранее – кстати, прости меня!), так вот, там, где М. только и делал, что твердил одно и то же: решай сама, сама, сама, сама, и я сперва хотела его треснуть, а потом все-таки определяла: что поесть, где спать, что надевать, хочу я света или темноты, пения или тишины, – там, где М. будто бы давал мне место подрасти, этот вообще не думал, что я могу чего-то там хотеть отдельно от него.

Не бойся ничего. Легко сказать. Да я и раньше никого особо не боялась, кроме призрака в пещере. Чтобы бояться, надо чем-нибудь дорожить, а у меня ничего не было, кроме обрывка шали. Чтобы бояться, надо знать, что что-то значишь, надо считать, что ты чего-нибудь заслуживаешь, но я же изначально была – как это? – отверженной. Я расчесала и отмыла его волосы, спела ему одну из наших песен и от избытка чувств чуть не сварила суп из дохлых мышей, никого больше не могла добыть, но тут уж он меня остановил. Мне казалось – мы равные, раз он устал и я устала. На третий день он вышел из дому, шатаясь, и установил заячий капкан. Вообще-то, звери и так к нему шли, не радовались, просто шли – и умирали. Дохлые мыши, дохлые мухи. Никто раньше не говорил со мной как с настоящей.

Если бы я сегодня оказалась там – о, сколько бы я всего спросила у самой себя. Зачем ты стаскиваешь с него спящего ботинки, он что, не в силах сам разуться? Ну конечно. Зачем ты уступаешь ему всю чернику еще даже до того, как он попросит? Зачем ты носишь новые и новые дары, какие можешь уж? Зачем ты слушаешь?

— Там, в белом городе, наши горы ненавидят. Особенно кое-кто… У меня есть гора, вот ты оправишься как следует – и мы туда пойдем. Там, знаешь ли… о да, там всем тепло. В ее ходах обычный человек может плутать, пока не утратит память, или тело, или и то и другое. Там мои змеи, мои факелы, мои подвалы. Ты когда-нибудь видела, как уголь блестит?

Я мотала головой. Представляла, как заблужусь в горе. Не хуже, чем в лесу. Тут этот все-таки что-то чуял и сообщал:

— Но ты там никогда не потеряешься, ты же со мной. Какая же ты обычная? Тебя измучили там, откуда ты пришла, у тебя выпили слова, ты вообще почти закончилась, но там, в горе, ты наберешься сил, чтобы когда-нибудь вернуться – и забрать свое.