Книга Неверморе, страница 28 – Елена Ядренцева

Я чувствую – пишу прилежно, как учили, – злость и досаду. И бессилие. Что бы я сейчас ни сделала, я не вернусь в тот дом и не смогу забрать себя в тихое место. Как же я злюсь! Да я бы и не знала, что себе сказать. Стой, или знала бы?

Вот это-то я не люблю больше всего. Как дура притворяться, что есть какая-то прошлая я и нынешняя я и что эти две меня могут разговаривать. Если бы это был какой-нибудь другой ребенок, не имеющий отношения!.. Стой, ладно, стой, дыши. Орать на себя – непрофессионально, даже и не вслух. Я отпиваю еще чая – хорошо, что он холодный; умываюсь холодной же водой прямо из бутылки в холодильнике, не включаю кран, это еще и минералка, и она шипит, и я шиплю; распахиваю форточку и утыкаюсь в тихую зимнюю улицу, в войлочно-серое небо. Фонарь еле горит, и в целом наш тупичок – сам как… не знаю. Как если елочную игрушку обложили ватой, запихнули в чемодан. Где мой ветер в лицо? Я на чуть-чуть зажмуриваюсь, оставляю форточку открытой и думаю вот что.

Я бы сказала: чтобы видеть дороги и другие леса, города и домики, чтобы есть жаркое поздним вечером после дождя и потом наконец нырять в постель (в которой грелка); чтобы видеть людей и говорить с людьми и чтобы они пожимали тебе руку; чтобы приготовить, в конце-то концов, вишневый пирог, которым ты тогда только и грезила, – для всего этого необязательно вцепляться в чью-то руку. Можно делать все самой.

Есть такие, которым не нужны бессловесность, и послушание, и поддержка; есть те, которым твои силы не нужны. Не обязательно делать окошком в мир первого встречного! Да и такое себе там было окошко, в один конец.

Но ты не виновата. Да, мы едва все не испортили; да, нашего с тобой первого в жизни друга и, надеюсь, последнего мучителя почти добили, да, город еле-еле восстанавливали, а этот сдох бы в том домике той осенью или уснул бы, чтоб проснуться через годы и стать похожим на сухую ветку; еле-еле разогнулся бы; да, если б не ты – все не повисло бы потом на волоске. Но ты не знала. В конце концов, эти из города (не из того, где была школа, из столицы) могли и сами озаботиться институтом жертв и уничтожить гору прежде, чем она вновь напала бы на них. Никто не хотел выкорчевать сорняк с корнем, или – как это – вырвать больной зуб; никто не совался в наши земли, кроме той заведующей, да и она-то жила в приграничье, там другие мерки; никто ничего не предотвратил, и ты не можешь нести всю вину одна. Не жирно тебе? Ух, если бы нынешняя я так обратилась бы к себе тогдашней, та бы отшатнулась. Тому ребенку надо бы петь песни, пусть бы качался в море колыбельных (мама иногда пела, но надо еще); той девочке, которой я была, нужно было показывать мир – тихо и спокойно, можно из окна поезда или с лошадиной спины. Но увы – мир со всеми его дорогами, закатами, ругательствами на асфальте и утренними перекличками достался мне. Пусть тот ребенок спит, сколько захочет.

Гора – ну как объяснить? Гора для меня стала первым местом, где мне и правда можно было находиться. Там было черное глянцевое озеро, и этот все шутил, что, если я и дальше буду столько сидеть на берегу, оно посмотрит на меня в ответ, но с берега не гнал; там и впрямь были лазы и проходы, ниши и гроты, и где-то под ногами струилась вода, а где-то воздух был таким сухим, что забивался в рот (тогда я кашляла). Я до сих пор все это – как там правильно, поэтизирую? Возвожу не в ту степень, в которую стоило бы.