Книга Неверморе, страница 30 – Елена Ядренцева

Проблема в том, что в горе не было… в горе другое время. Вот я ребенок, подняла чью-то чешуйку (хозяйка сразу же вернулась, со скандалом забрала), а вот я уже девушка или девчонка, но уж точно я и сильнее, и выше, и, убей бог, не знаю, кто меня там обшивал, но и рубашка, и штаны, и прочее мне было по размеру. Может, гора все сотворяла сама?

Хотя, наверное, если присмотреться дальше, я вспомню, что одна из змей умела шить – или даже один из пленников? К тому моменту там уже появились первые. Мы почти не соприкасались, я все пряталась по углам, этот тоже меня не афишировал, хотя я и болталась за его спиной, когда он был один. Ладно, я помню: вот пещера, не моя, и оранжевый свет, – наверное, в зале праздник; а вот седой человек, стоя на коленях, прикладывает ко мне черную ткань и что-то на ней рисует белым камнем. Мел? Лицо у человека будто тоже черное.

Как же мне стыдно, что я никому не помогла. С другой стороны – как раз из-за меня, из-за этого первого глотка и из-за того, что я постоянно была рядом, хозяину гор нужно было меньше душ и меньше чужих сил. Он расцветал, когда кому-то рядом было плохо, а чем я старше становилась, тем легче было из меня извлечь страдание. Потом, физическим он быстро… ну, он объедался им; это как если я сейчас начну есть одни бутерброды с сыром и котлетами и с двумя булками сверху и снизу, я забыла, как называется. Поэтому однажды, еще когда я не успела вырасти, он сел на мою кровать (она была нормальная, с одеялом, а что матрас набит усохшей чешуей – это детали); так вот, он уселся рядом в своих парадных кожаных штанах, и волосы у него были распущены, кудрявились и отливали ржавчиной; он отпил из кувшина, который стоял прямо на полу, отвел прядь мне с лица и проговорил:

— Скажи – кто все же отнял твою шаль в тот раз?

Я не хотела ему об этом рассказывать. С одной стороны – я немножко ожила, и иногда он мне еще пел все эти выдуманные дороги и трактиры (или не выдуманные, а мне просто недоступные); с другой стороны – чем ты живее, тем больнее. Я помотала головой, но этот сказал:

— Что ж ты, дитя? Не доверяешь мне, да?

О, вот, вот оно. Я в то время была готова хоть всю жизнь не говорить ни слова, лишь бы быть рядом с ним; я бы и в озеро, и в пропасть бы шагнула, стоило ему только сказать, даже удивилась бы, что я еще не там; и вот эту меня он упрекал… А рассказывать было в меру больно, не так, чтоб задыхаться или еще что-то, но слова будто разом стали острыми. Я помотала головой и сунулась ему в подмышку или куда-то рядом, чтобы обнял; он отстранился.

— Жаль, – сказал уже не тихо, а в четверть голоса, и этот голос будто отразился от стен пещеры и стал осколками, и те вонзились мне в виски, – как жаль, я думал, мы с тобой близки по-настоящему.

Он показался мне гораздо выше, будто весь уходил куда-то в потолок; тут я будто моргнула, а когда вернулась, лицо было уже мокрое. Я вцепилась ему в рукав.

— Плачешь? Ну вот и правильно, конечно, я бы тоже плакал.

Он снова был обычного размера, и волосы казались жесткими, но не стеклянными, не острыми; и так, цепляясь за его рукав, скороговоркой и невнятицей («каша во рту») я выложила: мне нельзя было там жить, и меня нельзя было замечать, но группка девочек все время на меня охотилась в свободное от помощи взрослым время. Им нравилось загнать меня куда-то – на дерево, к дереву, в пещеру или около, прижать к священной роще (в нее не всегда можно заходить), к стенке шатра (а в шатре кто-нибудь торгует, или плетет, или целуется, ну, в общем, занят делом, и, если я туда вдруг ввалюсь, люди не сразу вспомнят, что меня нельзя замечать); к ручью (особенно священному! намочишь ноги – умрешь, но ведь и на берегу меня не ждало ничего хорошего). Они любили зажать меня в угол – и заставить говорить.