Книга Неверморе, страница 33 – Елена Ядренцева

Мне она тоже показала свой лес – вас водила по лесу рысь? – и свой город, вернее, свою часть его, и уже здесь – один из выходов на крышу, не отсюда, из своей старой общаги. Замысел М. состоял в том, чтоб каждый дал бы мне кусочек мира, какого-то своего, и заслонил бы гору. Мне кажется, я помню Камышинку еще с ребенком на руках, едва ли не кормящей, вот же она стоит на пороге дома, а за ней чистый золотой свет – но, наверное, это М. помнит, а не я, тут перемешалось. Грустно явиться к девушке, которую ты любил, и обнаружить, что у нее двое детей, а все из-за того, что ты никак не мог пройти к ней и она не дождалась. Ну и вообще она считала, что ты умер.

— Тебе не в рейд сегодня?

Тут я честно пытаюсь сообразить. Это учебу я прокидываю непонятно куда, непонятно как, хожу через раз и на факультативы, и никто пока на меня не обозлился настолько, чтобы исключить, но вот работа-то? Практика-то? Оплачиваемая практика, так это называется. Камышинка иногда тоже ходит в рейды, в них все ходят, но у нее не этот профиль.

— Есть новички?

— Кто превращается? Один. В ежа.

— Ему нормально вообще?

— Ей, это женщина. Мы только начали. Она на стрессе, не врожденное.

Имеется в виду, что эта кто-то не от рождения могла превращаться, и вот проявились способности, и не с детства тренировалась, и только что попала нам всем на глаза, а превратилась в первый раз совсем недавно, от испуга.

— А как…

— Машина чуть не сбила.

— А сколько ему?

— Сорок. Ей. Не очень-то удобно разговаривать, когда человек чуть что катится под шкаф, но в целом… – Камышинка жмет плечами. – Приходи с нами есть сладкую вату? В воскресенье.

— Я же уже… Меня уже не надо из горы, я и так в порядке.

— Я знаю, – она отмахивается, – просто так зову. Нельзя?

Есть в ней вот это вот от кошки: чуть что – поднимет хвост и уйдет или соскользнет с кресла, и поминай как звали. Кошки сами знают, когда и с кем им оставаться и кому что предлагать.

— Я себе обещала не гулять, пока не добью домашку.

— Ну и глупо. А на каком ты месте?

— Злюсь на всех. В горе. То есть та я в горе, а эта злится.

— Ну, не так много и осталось, да?

— Ну это как посмотреть!

С одной стороны, встреча с этим – самое сложное, и я ее уже описала, даже описала, как он меня приручал; с другой – еще остались разговоры, и то мое задание, и солнечный день в городе, и как М. рассказал… Ой, нет, попозже. Может, и правда лучше было бы все это написать в шестнадцать лет, когда только-только освободилась, но ведь меня тогда наизнанку выворачивало.

На кухню входит заспанный Три Точки Сверху, которого, как оказалось, зовут Крачкой, приобнимает Камышинку и осведомляется:

— Уже порушила весь мой авторитет?

— А он у тебя был?

— А вас правда зовут… как эту птицу?

— Юношеское прозвище, – сообщает Три Точки с неудовольствием. – Твое мне нравится больше. И ни конфетки, ни сырочка в этом доме, да?

Он отправляется в прихожую, мрачно там шуршит и приносит на стол: ужасный масляный рулет, самое то после бессонных ночей; два апельсина; ломоть ветчины; горбушку черного, или – как это – четвертинку черного.

— Сначала апельсин, – говорит он мне, будто я только-только из горы, да сговорились, что ли, – потом все остальное.

А потом мой телефон, толстенный, запакованный в прозрачный футляр, чтоб не тонул, если что, издает этот свой любимый звук, как будто стенку сверлят. Я и забыла, куда его кинула – на подоконник, – но тут захочешь не пропустишь. Я смотрю на экран.