Книга Неверморе, страница 32 – Елена Ядренцева

Нет, все, я больше не могу об этом думать. Я смеюсь, отпиваю из опустевшей чашки, отношу ее в раковину, чтобы Три Точки утром не ругался и чтобы доказать, что не совсем не в себе, умываюсь так, что аж волосы мокрые, да и столешница рядом, вытираю стол. Что сейчас, шесть утра? Имеет смысл ложиться? Но небо нежно розовеет – то бишь около восьми. Ладно, будем считать, что высплюсь я потом. Голова кружится – я не в горе, я не в деревне, я на кухне, и на пороге стоит Камышинка и кивает на тетрадь:

— Легко в учении?

— Тяжело в бою, – повторяю я любимый перевертыш наших преподов, и включаю плиту, и ставлю чайник.

У Камышинки сто процентов ноет спина, после ночи-то на диване, и я киваю ей, чтобы садилась; на плите только вчерашние котлеты, мы их даже не убрали; в холодильнике… ну да. Несвежий лимон, четверть тюбика горчицы и маленькое зеленое яблоко.

— Мы съели кекс, – поясняю я, – еще вчера. Ты хочешь яблоко?

Надо бы завести привычку покупать маленький творожок, как раз на случай, что она заглянет в гости; а если будет занята, придется есть самой – кривясь и запивая водой, ненавижу творог, но эти все твердят – мне нужно больше кальция. Их послушать, так непонятно, как я вообще еще хожу.

— Спасибо. Мне бы чаю с сахаром. «Мы съели» – это Крачка, да?

— Кто-кто?

— А ты не знаешь прозвища?

Ой, мама. Я не знала.

— Крачка – это такая птица, да?

— Да, очень шумная и склочная. Знаешь, как орет?

У нее тени под глазами, очень старые, будто она умылась серым и так и осталась с пятнами; короткие волосы собраны в хвостик; все браслетики на месте; сама она носит коричневый и зеленый, и все цвета ей идут; глаза тоже зеленые.

— Ты если хочешь, превратись, – говорю я, – вот, правда, у меня молока нет…

— Что все кошки любят молоко – это предрассудки. Спасибо, я не буду, и так спина болит. Ты как?

А что сказать? Я ничего. Я нормалек. У Камышинки двое детей, уже и бегают, и ягодами могут торговать так, что не обсчитаешь, и непонятно, с кем она оставила их, наверное, договорилась с кем-то из соседок, и, кажется, она так и не выспалась с тех пор, как они двое были маленькими. Неясно, зачем при наличии двух детей вдруг тратить время на кого-то третьего, еще и не твоего, еще и того, который технически сам давно вырос и у которого вся беда состоит в том, что он не может вовремя сдать домашку; но Камышинка отпивает чай, кивает на тетрадку:

— Не дают покоя, да?

— Да я еще сто лет назад должна была сдать это.

— Мне до сих пор иногда снится, будто не могу дышать.

— А тебя тоже… у тебя тоже шнурки были?

— Нет, шнурки – это он потом… эволюционировал. К тому же мы-то сами туда влезли.

— Как твои маленькие?

— Эти маленькие тебя скоро обгонят. Не хочешь в гости?

Я мотаю головой. В гостях можно играть в лошадки (еще неясно, кто сильнее веселится), драться на деревянных мечах, петь что-то… что-то, эти двое, Славик и Марек, каждый раз сочиняют новое. У нее дома, хоть он и рядом с лесом и болотом, очень тепло, и именно поэтому мне сейчас туда нельзя. Когда мы в первый раз увиделись, то есть когда М. впервые не пойми за сколько поговорил со своими друзьями, чтобы те мне помогли, Камышинка вообще как будто не спала сто ночей кряду. При этом Три Точки Сверху тоже сидел с детьми, они вставали там как-то по очереди, но Камышинке же еще… ей еще надо ходить с ними в лес. Она не поощряла превращения, но научила всему, что должна знать порядочная рысь, – мало ли что.