Онлайн книга «Неверморе»
|
Забрать свое что? Как будто дома я что-то оставила. Мне кажется, он недооценил мою бесчувственность (Агния потом скажет – отмороженность, ну и ладно, и называйте как хотите). Я не хотела никому мстить, я и слова-то такого не знала. Зато я радовалась, когда он вдруг вспоминал, что мне-то тоже иногда нужно поесть, и честно об этом сообщал: — Давай. Ты что, опять забыла? И так жду тебя и жду… – И фантазировал дальше: – Ты обрушишь на них ливень… Нет, что, не хочешь ливень? А что хочешь? Камнепад? О, они еще взвоют о пощаде! На кого же мне было рушить камни? На Анью, что швыряла мне лепешки? На проводников с их финиками? Со мной не разговаривали, но делились и песнями, и едой, а если вдруг замахивались, то почти не били. — О, – упивался этот, – они все, все от тебя отвернулись… Я бы сказала – они и не поворачивались. И ведь он же не притворялся, когда вслух переживал, что я так мало ем и много сплю. Не издевался. Знал, что тянет из меня немножко сил почти все время, а особенно во сне, подсовывал мне лучшие куски (только первые пару раз не сдержался и съел чернику всю) – и одновременно пил меня сам. Я даже не уверена, что он всегда это помнил – логично же, что, если ему нужно, он и должен брать, а я могла бы восстанавливаться и побыстрее. Кто виноват, что у меня не хватит на двоих и что мы все никак не можем дойти до горы! Второе, кстати, меня расстраивало тоже – потому что злился он. — Ешь, – говорил он и ставил передо мной миску с похлебкой. Все, что он готовил, было будто бы слегка зацветшее, быстро портилось, как ни храни, и ни одну шкурку он ни разу так и не выскоблил как следует, хотя обещал мне муфту, и я не то чтобы хотела есть, но пила прямо из миски, чтобы его не огорчать. Чтобы его не огорчать, я приучилась делать вид, что вечно боюсь и совсем не помню песен; я притворилась бы какой угодно. Наверняка мне страшно брать за хвост мышей (нет). Наверняка мне страшно одной в лесу. Да, без него я ничего бы не смогла, как же мне повезло, что он пришел. Он сам мне споет. Пел он так, что я все видела. Гору с ее ходами, ее залами и плясками; тут и там груды золота – никто на него ничего не покупал и никто его не считал, просто для красоты; он пел свои дороги и свои сражения, пел, как на змеиные хвосты опускались чьи-то сапоги или как чешую пронзали стрелы и как его измученное войско, шипя и плюясь, возвращалось в гору. Он столько всего видел и столько всего прошел, пока я сидела в лесу. Потом он стал выходить в лес со мной, и рядом с ним как будто можно было все. Я никогда… я никогда еще не была при ком-то, за чьей-то спиной. Он обещал мне путешествия – дороги в сонной дымке, лошадей, только надо одурманить их, а то шарахаются; и перестук копыт, и сумки на плечах и на седле, и постоялые дворы, где мы, конечно, брали бы только жаркое, и так и быть – мне было б можно не доедать; я показала бы ему в ответ все наши ярмарки и нашу торговую улицу, я привела бы его в деревню – как кого? Как кого-то, кто сказал, что я в порядке. Смешно, что он такого и не говорил. Я столько умудрилась себе выдумать. Да, да, нормальный человек заботился бы о ребенке бескорыстно или же передал бы туда, где позаботятся; да, я была девочкой, с которой, кроме матери, никто не общался, да и та в основном смотрела в сторону; да, суд меня бы оправдал (да он уже), но это ведь не повод… |