Книга Не закрывай глаза, страница 4 – Гексаниэль

Все раскрылось в начале лета, накануне ее восемнадцатого дня рождения. Отец пришел раньше обычного, бледный и какой-то потерянный; он не отказался от чая, но расплескал половину, так сильно дрожали его руки.

— Отец, что случилось?

Он сглотнул, поставил чашку прямо на стол — Алексина уже прикидывала, как разбавлять зелья для стирки: для отца и гостей матушка делала чай крепким, как положено, а обеденная скатерть порядочно износилась, и обычная эссенция от пятен могла ее добить, — и тихо произнес:

— Я проиграл наш дом.

В первый миг Алексине показалось, что она ослышалась. Затем — что отец неудачно пошутил, что это какая-то ошибка... но она оборвала себя: нет, о таком не шутят. А ее отец — не актер королевского театра, чтобы так убедительно изображать смятение.

Что ж, теперь многое вставало на свои места: и неожиданно дорогие подарки, и раздражение отца, когда заходил разговор о деньгах, и исчезновение из дома хоть сколько-нибудь дорогих вещей... Она перевела взгляд на матушку:

— Ты знала?

Та лишь покачала головой, потупившись, не желая встречаться с Алексиной взглядом. "Она не знала, потому что не хотела знать, — промелькнуло у Алексины в голове. — Потому что очень старательно закрывала глаза на мелочи, которые видели мы обе..."

Очень захотелось выкрикнуть им в лицо что-то обидное. Обвинить в мягкотелости, глупости, слепоте и неумении вовремя остановиться... Но волшебница Алексина умела владеть собой, ибо кто властен над собой, может повелевать и стихиями, и самой жизнью — так говорилось в писании вознесенной Оливии; леди Алексина не тратила свое время и силы на пустые упреки, когда нужно было успокоиться и собраться. Она резко встала, едва не опрокинув стул:

— Мне нужно успокоиться и подумать... я буду у себя.

И вышла, не глядя на родителей.

Когда за окном сгустились сумерки, раздался стук в дверь, а затем негромкий осторожный вопрос:

— Дочь, к тебе можно?

— Заходи, — откликнулась Алексина. Она сидела на разобранной кровати, забравшись с ногами под одеяло, и пила чай — четвертую чашку подряд — пытаясь успокоиться. Ее тяжелые темные волосы, выбившиеся из прически, чуть потрескивали от долгой волшбы, в комнате пахло гарью, несмотря на открытое окно, на столе лежала горка пепла от сгоревших черновиков, и в любое другое время отец сделал бы ей замечание за несдержанность, неаккуратный внешний вид и беспорядок... но сейчас — о, Всевышний и все святые, как мудро с его стороны — он закрыл на это глаза.

Сел на край кровати, разглядывая свои руки — мягкие, без чернильных пятен; даже сейчас он тщательно ухаживал за собой.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — начал он. — Сначала думал — поправлю наши дела, обеспечу тебя приданым...

— У меня было приданое, — небольшое, конечно, но теперь, кажется, и его не осталось.

— Знаю. Но я хотел больше, чтобы у тебя был шанс на хорошую партию... А потом... просто увлекся, и...

— ...теперь у нас нет ничего, — закончила за него Алексина. — Тебя ждет долговая тюрьма, а нам с мамой и Айрис надо искать работу с проживанием, и желательно побыстрее, верно?

— Не совсем, — вздохнул отец. — Есть один человек, который готов оплатить мои долги... если ты выйдешь за него замуж.

Что?!

Что делают героини романов в таких случаях? Плачут, падают в обморок? Алексине больше всего хотелось разбить чашку об голову отца и выругаться по-площадному, но она смотрела на него — несчастного, измученного, со смявшимся на животе камзолом, до того сильно он сутулился — и понимала, что ничего подобного не сделает. Потому что... нельзя добивать того, кто и так страдает. Просто нельзя.