Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 158 – Николай Животов

Наступил день суда. Елена Никитишна провела уже несколько дней без сна и металась в своей каморке старой губернской тюрьмы. Прокурорский надзор еще раз запросил петербургскую сыскную полицию относительно Макарки-душегуба и получил ответ, что за всеми принятыми мерами до сих пор злодея поймать не удалось и даже генеральная облава на Горячее поле не принесла никаких результатов.

Тогда дело о Коркиной было выделено и назначено к слушанию отдельно. Впуск в залу пришлось сделать по билетам, которые нарасхват были разобраны. Большинство саратовцев лишены были возможности присутствовать на сенсационном процессе, потому что зала вмещала не более ста – ста пятидесяти человек. В городе только и разговора было, что о Коркиной. В день суда, когда преступницу должны были вести из тюрьмы в залу заседания почти через весь город, на всех углах и площадях толпился народ. У ворот тюрьмы собралось свыше трехсот-четырехсот человек. Одни интересовались взглянуть на вдову Смулева, другие хотели выразить ей заверение, что не считают ее убийцей. Елена Никитишна вообще произвела на саратовцев самое благоприятное впечатление, и рассказы об ее «странном» поведении складывались в целые легенды.

На самом деле Коркина страдала и мучилась эти дни больше, чем когда-нибудь! Они видела, что очутилась в безвыходном положении: если защищаться против ложных обвинений – могут оправдать; признать же себя участницей и сообщницей Макарки-душегуба, сознаться в корыстном убийстве своего мужа она никак не могла решиться! Слишком это позорно и унизительно даже в собственных глазах, не говоря уже про мнение близких ей саратовцев, встретивших с таким сочувствием. Она покроет позором не только свою голову, но и память ее почтенных родителей, дедов, которые свыше десяти поколений известны были в Саратове за людей высокой честности, порядочности.

Замок в дверях каморки щелкнул, и на пороге появились жандармы.

— В суд?! А, поняла, поняла.

Коркину повели между двух жандармов, взявших сабли наголо.

Не успели они выйти со двора, как толпа их окружила. Напрасно жандарм, шедший впереди, «просил честью» дать дорогу, напрасно тюремная стража расталкивала толпу: народ тесным кольцом окружил конвой и рвался к преступнице. Пришлось немедленно подать карету и усадить в нее арестантку, но и тут сотни голов тянулись к окошкам, кланялись Коркиной, кричали что-то и бросали цветы.

— Она наша, она невинна, она жертва Смулева, а не убийца; мы знаем, спросите нас, мы девочкой еще знали ее, – слышались возгласы.

Карета остановилась у подъезда большого, старого здания. Несколько сторожей раздвинули толпу и помогли жандармам провести арестантку. Кто-то бросил ей букет, но стражник откинул его обратно в толпу. Когда они скрылись в коридоре, Елена Никитишна вдруг остановилась и схватилась за грудь. Сердце забилось так сильно, что она не могла дохнуть, и лицо покрылось мертвенною бледностью.

Суд был уже в сборе. Прокурор-обвинитель весело болтал с председателем.

— Мы живо кончим, без защитника! Мне свидетели вовсе не нужны. Если наша интересная подсудимая признает себя виновной, можно обойтись и совсем без свидетелей.

— Я тоже не задержу: моя речь не займет более четверти часа! Особенно нечего распространяться.