Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 160 – Николай Животов

Допрос кончился только к вечеру. После перерыва началась речь прокурора:

— Господа присяжные! Перед вами жена Смулева, которая, по предварительному уговору с любовником, наняла убийцу для мужа, теперь спустя восемь лет, принесла повинную. Страх ли перед угрозами шантажиста или проснувшаяся совесть руководили ею – для нас безразлично; но во всяком случае раскаяние только смягчает вину, а не оправдывает.

Прокурор подробно развил свои доводы и закончил:

— Подсудимая просит у нас каторги. Рисуется она или точно искренне хочет загладить свое преступление – это дело ее, но я также прошу у вас для нее каторги! Пусть смерть Смулева будет отомщена хоть на ней! Любовник-сообщник умер, наемный убийца не разыскан, остается одна она, и пусть над ней свершится правосудие.

— Вам принадлежит последнее слово, – обратился председатель к Коркиной.

— Господа судьи, – твердо произнесла подсудимая, – я прошу у вас каторги и не думаю, чтобы вы нашли это рисовкой! Посмотрите на мои морщины и седины – они красноречивее слов прокурора. Рисоваться умеют только профессиональные обвинители, защитники и преступники! Рисовался перед вами и прокурор, который искусно лавирует между правдою и ложью, искусно играет словами! Это его профессия! Он и вчера сидел на этом кресле, и завтра будет сидеть, а я перед вами первый и последний раз! Я умоляю вас еще раз обвинить меня без всякого снисхождения, сослать меня в бессрочную каторгу! Умоляю как о великой милости для меня, потому что я без того довольно страдала; нет больше сил у меня! Но я требую у вас, как у судей, совести: я не сообщница, я не убийца своего мужа! Кровь Смулева на мне, я виновна, что не донесла об убийстве его, когда поправилась, я пойду в каторгу, но вы засвидетельствуйте, что у меня даже помыслов не было искать его смерти, у меня не было никакого злого умысла!

Коркина села. Она схватилась за сердце и побледнела.

Председатель вручил присяжным заседателям вопросный лист и сказал краткое резюме. Они удалились. Не успела публика выйти в коридоры, как раздался роковой звонок. Все хлынули обратно.

— Виновна ли, – начал читать старшина присяжных, – подсудимая Коркина в том, что по уговору с другим лицом наняла наемного убийцу, который и умертвил ее первого мужа?

Ответ:

— Нет, не виновна.

— Если подсудимая не виновна по первому вопросу, то не виновна ли она в сокрытии преступления, совершенного хотя и без ее участия, но с ее ведома?

Ответ:

— Нет, не виновна.

— Подсудимая Коркина, объявляю вас свободной.

— Как свободной? Нет, не хочу! Я прошу каторги! Я не пойду отсюда! Ради Бога, пощадите!

С оправданной подсудимой сделался истерический припадок.

— Доктора, скорее доктора!

Прошло уже две недели, как бедный Тимофей Тимофеевич лежит в полном параличе, без языка и движений. Он все понимает, видит, слышит, но проявить свою волю не может никак! Ни спросить или узнать, ни приказать сделать или подать! А между тем сколько волнующих его событий!

Особенно беспокоился старик по вечерам, в сумерки, оставаясь один со своими мрачными думами. Ганя рано укладывалась спать и скоро засыпала; покойный крепкий сон укреплял ее силы. Павлов уходил спать в фельдшерские комнаты, и больной чувствовал себя в эти долгие часы совершенно одиноким. Однажды ему показалось, что вот открывается дверь и входит Макарка. Входит таким, каким он помнит его около своей постели, когда он открыл ему свои карты! Макарка сделался еще злее, ожесточеннее, он подходит к нему, протягивает кулачищи. Павлов только что вышел, простившись с ними до утра и пожелав покойной ночи. Ганя уснула. У Макарки блеснул в кулаке нож, глаза его засверкали, а Тимофей Тимофеевич не может двинуть рукой, не может пошевельнуться, даже закричать. Больной сделал нечеловеческое усилие над собой, чтобы отогнать призрак, и вдруг… закричал «спасите». Ганя вскочила и спросонья не могла понять, в чем дело. Вбежал фельдшер, сестра милосердия. Тимофей Тимофеевич сидел на кровати и тяжело дышал.